Он тотчас же вышел, а глаза Люси обшаривали комнату в поисках русских кукол, балетных тапочек, медвежьих шкур — хоть чего-нибудь.
Дальше в рассказе зияла лакуна, где Люси не могла в точности припомнить, что происходило, но предполагает, что трудилась над проектом вместе с Кэролайн. Должно быть, они обсуждали пшеницу или кукурузу, нашли что-то, чтобы записать. Возможно, нарисовали план фермы. Зато она знает, что случилось после этого.
Она была наверху на лестничной площадке, перед ванной. Подергала за ручку, но дверь была заперта. Зашумела вода в смывном бачке, и отец Кэролайн вышел, вытирая ладони о брюки. Улыбнулся сквозь масляно-желтые зубы и извинился. Она улучила этот момент, чтобы уставиться на него своим пронзительным взглядом, в его русские зрачки, и узрела другую жизнь и страну.
Она хотела видеть его жизнь, прочесть ее, как книгу.
Он озадаченно поглядел на нее в ответ. Его густые брови нахмурились, губы поджались. Над самыми бровями начали набегать капельки пота. Он последовал за ней в ванную и, покряхтывая, избавил ее от девственности, тяготившей ее так давно. Когда Люси покинула дом двадцать минут спустя, ей было больно, а на бедре татуировкой отпечаталась форма водопроводного крана.
Следующие пару недель я думала, что стала наполовину русской. Тайком называла себя Ольгой, а дитя, как я думала, росшее во мне, — Наташей. Это были тягостные и волнующие дни. Но однажды утром Кэролайн в школу не пришла, и я узнала, что в предыдущий день ее отец вышел в море на своем каноэ. Грести обратно он не потрудился, и вечером его тело вынесло на берег. Из полурусской я стала полумертвой. И никакого ребенка внутри. Вообще ничего. Когда же об инциденте сообщили местные газеты, Люси открыла, что Брайан Черч прибыл вовсе не из России, а из Нидерландов.
Пока я рассказывала, Тэйдзи одной рукой обнимал мою голову. Легонько терся носом о мою щеку, так что его волосы щекотали мою кожу. Когда же я дошла до места о самоубийстве Брайана Черча, он чуточку отстранился. Я не заметила почти ничего, только что лицу стало холоднее. Я гадала, не наболтала ли лишнего, но потом уснула.
На следующий день между нами был холодок. Он старался не выказывать, что я шокировала его, но я знала. Когда мы днем шли к станции, он сфотографировал меня, но это было уже не то. Тот щелчок затвора не был естественной частью его движения, его обычным бессознательным действием. Он вглядывался в видоискатель, озабоченно перемещался, раздраженно хмурился, а потом, махнув рукой, сделал снимок.
— Тэйдзи, — сказала я. Но больше у меня слов не было.
Я не знала, что ему сказать, потому что не представляла, о чем он думает. Может быть, о том, что я была такой юной, а Брайан Черч таким старым, что я довела человека до суицида, что я трахалась с отцом школьной подруги, что Тэйдзи не мог смириться с фактом, что я спала с другим мужчиной. А мог думать, что Брайан Черч, подобно Сачи, принадлежит прошлому и негоже вызывать его из небытия. Теперь уж от него не избавиться.
Тэйдзи остановил взгляд своих карих прозрачных глаз на моем лице — быть может, уповая на откат ко вчерашней ночи, на некое чудо, способное вернуть мой рассказ туда, откуда я его выудила. Но это Люси уже было не по силам.
Остров Садо расположен на несчастном северо-востоке и столь же несчастном северо-западе, смотря где ты находишься и кто ты. В давние времена, когда Киото был столицей, все исходившее с северо-востока от города могло принести несчастье, включая и остров Садо. Этот факт я узнала от госпожи Като, покинувшей мужа и сына на острове, чтобы отправиться в Токио в поисках удачи. Остров, расположенный столь несчастливо, укреплен против злых духов многочисленными храмами. Я частенько об этом думала. Быть может, неустанное хихиканье госпожи Като тоже было крепостью против дурного. А может, она начала смеяться, только-только прибыв в Токио или когда нашла госпожу Ямамото и дом с глицинией над дверью и музыкой внутри. Но для меня дело обстояло иначе. Если отправляешься из Токио, Садо находится на северо-западе, а для Люси это направление более несчастливое. Она читала «Золотой храм»[27] и отождествляла себя с трагическим монахом, которому предсказатель не велел путешествовать на северо-запад, потому что это навлечет несчастье. Туда-то он и отправился. Меня северо-запад не страшил; если уж на то пошло, несчастье так и влекло меня туда. Подобно герою Мисимы, уродливому заике Мидзогути, я нутром чуяла некую связь с местом, пронизанным лихом.
