Думаю, пришло время уточнить вопреки тому, что я рассказала своей подруге и биографу мадам Вальмон и всему написанному обо мне: не Париж был первым покоренным мной городом. Я действительно побывала там в 1889 году и танцевала на частном ужине в «Гран-Вефур», но этим мой «успех» и ограничился. Так что я опущу все выдумки, вошедшие в мои мемуары: я рассказала их только для того, чтобы увидеть дрожащие от удовольствия перья на шляпе легковерной мадам Вальмон. Однако сделаю одно исключение. Стоит упомянуть, хотя бы мимоходом, историю о муже – оперном певце. Я выдумала ее для заполнения периода моей жизни от четырнадцати до восемнадцати лет. Муж – итальянский аристократ – был назван мной бароном Гилермо. Едва ли нужно объяснять причину, толкнувшую меня на это. Любая женщина моего поколения должна была иметь за свою жизнь по крайней мере одного мужа. Я никогда не была замужем, поэтому несуществовавший барон нужен был для соблюдения этой необходимой условности. Так как этот персонаж был создан моим воображением, я приписала ему некоторые качества, необходимые для объяснения моего поведения в годы славы. Так, например, я придумала, что мой муж, певец-баритон, красивый и темпераментный итальянец, происходивший из разорившейся знатной семьи, заставлял меня ужасно страдать (очень удобно иметь в прошлом несчастную любовь, этим можно оправдать многое)…
Я рассказала, что познакомилась с Гилермо во время второй вымышленной поездки в Португалию и, потеряв голову от любви, последовала за ним на Лазурный берег. Однако два года спустя, не в силах больше выносить его измен, оставила мужа и приехала в Париж, где с «триумфом» выступила в «Гран-Вефур». Барон был мне нужен также для оправдания еще одного моего порока – страсти к игре. Еще раньше в мемуарах я «признавалась», что и мой вымышленный отец, и возлюбленный Пако Колль были игроками. Многие люди думают, что страсть к игре связана с влиянием мужчин, особенно отца или любовника. Мне известно, что губительные страсти не объясняются столь простыми причинами, но мне показалось выгодным представить все именно так: я знала, что эта версия будет с восторгом принята мадам Вальмон. Поэтому я поведала ей о реальном случае, произошедшем со мной в другой ситуации и с другим спутником, который, если говорить откровенно, вовсе не был мне мужем.
«Через несколько дней после нашего приезда в Монте-Карло, – продиктовала я мадам Вальмон, – Гилермо проиграл в рулетку даже мое белье. Я ненавидела игру, но однажды – не знаю почему – подошла к столу и робко поставила два луидора на красное. Через несколько секунд, увидев, что крупье забрал мои два луидора, я отошла. Походила по залу и спустя некоторое время случайно оказалась перед тем же столом, за которым играла. На одной из клеток лежала большая сумма денег. Я огляделась, чтобы узнать, кому они принадлежат, как вдруг крупье обратился ко мне: «Сеньорита, вы снова ставите эти деньги на красное?» Я показала жестом, что это не мои деньги, но крупье возразил: «Да-да, они ваши, прежде вышла ошибка».
– По-видимому, – поспешила я объяснить мадам Вальмон, – крупье ошибся, забрав мои два луидора, но кто-то, видевший, как играла хорошенькая робкая девушка, заставил его исправить ошибку. Он вернул выигрыш, но, так как никто не забрал ставку, она осталась на красном, выпавшем двадцать три раза подряд, в результате чего мои два луидора превратились в сто пятьдесят тысяч франков. Так родилась моя неумеренная страсть к игре.
Эта история произвела огромное впечатление на мадам Вальмон, и я рассказывала ее бесчисленное множество раз. Однако правдой было лишь то, что в это время, то есть в восьмидесятые годы, Каролина Отеро Иглесиас действительно находилась в тех местах, зарабатывая себе на жизнь пением и проституцией. Кто знает, возможно, жизнь – это роковой порочный крут. Там, на Лазурном берегу (или, вернее сказать, здесь, потому что Ницца тоже находится в этой прекрасной области), начались – и, без сомнения, здесь и закончатся – похождения Беллы Отеро.
А что касается истории о неровных плитках, которую я начала рассказывать, прежде чем мои мысли повернулись к никогда не существовавшему барону Гилермо, то дело было так.
