Пако Колль, будто бы бывший моей единственной любовью и человеком, с которым я, оставив мать, сбежала в Португалию и от которого впоследствии «забеременела», действительно существовал. Однако на самом деле он был всего-навсего бродячим артистом: я познакомилась с ним в Барселоне, куда пришла труппа португальских циркачей, с которыми я сбежала из Вальги. Нужда сдружила нас, и именно он научил меня петь и танцевать. «Ты двигаешься великолепно», – любил говорить мне Пако во время наших уединенных занятий. Теперь я понимаю, что он имел в виду другие телодвижения, похожие на танец, но намного более продуктивные для нас обоих. После недолгого периода обучения как в вертикальном, так и в горизонтальном положении мы оставили Испанию и после странствований по северу Франции решили поселиться в Марселе. Там Пако нашел мне работу в притоне под названием «Куколка», и наши дела шли хорошо до тех пор, пока он все не испортил, влюбившись в меня. Он хотел, чтобы я отказалась от самой доходной части своей работы, но в то время я уже точно знала, что мое призвание было не в том, чтобы стирать его грязную одежду и исполнять другие обязанности хорошей супруги. У меня появилось много поклонников. Я даже собрала к тому времени небольшую коллекцию драгоценностей: нефритовая брошь солитер, стоивший по крайней мере пятьсот франков знаменитое серебряное кольцо с сердечком… «Это мое самое любимое украшение, – заявила я однажды и потом повторяла свою выдумку в различных интервью, – это обручальное кольцо матери, подаренное ей моим отцом. Я никогда не расстанусь с ним, что бы ни произошло!»
И, надо сказать, я почти исполнила эту клятву. Хотя кольцо в действительности не было для меня памятной вещью, а лишь частью легенды, я хранила его долгие годы. Однако в конце концов и это жалкое колечко оказалось в ломбарде – в те времена, когда в моей шкатулке оставались лишь безделушки.
«Тем временем, – продолжала я рассказывать мадам Вальмон (эта часть истории действительно правдива), – на Лазурном берегу удача стала отворачиваться от меня. Один торговец пивом из Лиона пригласил меня в лионский ресторан «Поль Бокюз», бывший и, наверное, до сих пор остающийся одним из лучших в мире. Там он предложил мне пятьдесят франков за каждую проведенную с ним ночь. Это было лучшее предложение, которое я когда-либо получала за свои девятнадцать лет, но я отказала ему. Вопреки тому, что обо мне говорят, я всегда сама выбирала мужчин, с которыми ложилась в постель, и была намерена сохранять свободу выбора любой ценой.
Именно в тот момент моя нога наткнулась на плитку, чуть выше остальных, и это заставило меня остановиться».
– Простите, мадам, или, точнее, мадемуазель. Вы – та самая знаменитая Белла Отеро, оставившая сцену пятьдесят лет назад?
Это воспоминание так живо, что мне трудно отвлечься от него и посмотреть на молодого человека, похожего на Джонни Холлидэя, так нагло ворвавшегося в мои грезы. Однако мое замешательство продолжается не больше секунды. Не поднимаясь со скамьи, я взмахиваю палкой над его грязной головой и достаточно красноречиво даю понять, чтобы он оставил меня в покое. Тип отходит на некоторое расстояние. Теперь я могу снова коснуться плитки старой босой ногой.
«Меня зовут Джургенс, мадемуазель, – слышу я другой, далекий голос из прошлого, навсегда связанный с плитками на мостовой, – Эрнест Андре Джургенс, представитель нью-йоркского «Эден мюзе» и импресарио».
Тогда я рассмотрела этого человека, резко контрастировавшего своим видом с грязным портовым кварталом Марселя. Он был в светло-бежевом костюме, и гамаши того же цвета покрывали изысканные коричневые ботинки. Цепочка часов пересекала жилет, а на голове была шляпа, какие в те времена носили любители праздных прогулок. Кроме того, у незнакомца были такие выразительные усы, что казалось, будто в них заключена вся сущность их обладателя.
«Я видел, как вы танцевали вчера вечером в «Куколке», это заведение недостойно вашего таланта, – сказали мне усы, – но это можно исправить. Вы слышали когда-нибудь об «Эден мюзе»?»
