Да, он получил, и находит заботу Лизаветы Карповны о молодом князе вполне естественной. Со своей стороны он постарается выяснить подробности этого дела. Для этого надо написать в Нарву.
– Какой-такой молодой князь?
– Павла, ты стала совсем невозможной. Неужели ты не знаешь, что пан Ксаверий у нас в плену?
Для Павлы это известие было совершеннейшей новостью, поэтому она как открыла рот, так и не закрывала его до конца визита Люберова. Воспоминания о Ксаверии, веселом красивом юноше, никак не согласовывались со словом «плен», поэтому дальнейший разговор между Лизой и гостем она вообще слушала вполуха. А разговор этот был серьезным.
– Здесь приключилось еще одно событие – горькое, но, надеюсь, не смертельное, – продолжал Родион сдержанно. – Вы знаете, что брат моей жены Матвей воюет под Данцигом?
Лиза с готовностью закивала, благодаря мысленно Родиона, что у него хватило ума соблюсти конспирацию.
– Днями мы получили известие, что он ранен в бою под Гегельсбергом. Рана его не представляет опасности для жизни, – он несколько возвысил голос, видя, как побледнела девушка.
– Вы получили письмо? – прошептала Лиза.
– Нет. В Петербург приехал очевидец этих событий. Он рассказал, что Матвей вместе с ранеными был отправлен в Торн. Больше мы пока никаких вестей не имеем, но надеюсь, что князь Матвей выздоровел и вернулся в строй.
– Это какой же князь Матвей? Что-то вокруг нас одни князья!
– Молчи, Павла! Не твоего ума это дело. Родион Андреевич, когда была эта битва… под этим… как вы сказали?
– Под Гегельсбергом? Десятого мая.
Вот почему не было писем! Лиза сама не помнила, как проводила гостя. Скупой рассказ Родиона – ни на каплю не отступил против этикета – придавало словам его подлинный и пугающий смысл. Жив, слава те господи, жив! Но собственное предосудительное поведение приводило Лизоньку в ужас.
Весть от Ксаверия пришла на Лукерью Комарницу, это она отлично помнит, то есть в то самое время, когда жених, сокол ее, мечта всей жизни, уже три дня лежал поверженным вражьей пулей. О, горе ей горе! Вот кому надо искать хороших лекарей, вот о ком скорбеть!
Раскаяние и муки совести воспламенили поутихшую было любовь к Матвею. Утро она теперь проводила в домашней молельне, во второй половине дня спешила в церковь Воскресенья Христова. Павла видела взволнованность девицы, но лишних вопросов не задавала, била поклоны и ставила свечи на канун и к иконам. Неуравновешенность в поведении и излишняя религиозность дочери были замечены отцом. Уж не подкралась ли на цыпочках умершая было чахотка? Эвон как щеки пылают! Призвали лекаря. Он осмотрел девицу, не нашел признаков физического недомогания и посоветовал простые лекарства.
– Придумайте, как развлечь дочь. Она должна выходить в свет. Общение со сверстниками вернет ей былую веселость. Главное, вернуть ее к обычному ритму жизни.
Здесь как раз подвернулся случай. Молодой барон Строганов, известный меценат и меломан, приобрел преизрядные клавикорды и устраивал по этому поводу концерт хоровой и камерной музыки. Сурмилов похлопотал и получил пригласительный билет на музыкальное действо.
Но Лиза категорически отказалась ехать, она, де, не в настроение, большое общество ей претит и вообще ее в церкви ждут.
– Ты думай, что говоришь-то! Я же эти клавикорды для тебя хотел купить. И ты была согласна.
Карп Ильич говорил чистую правду. Данцигского производства музыкальный инструмент еще зимой был доставлен в Петербург к колокольных дел мастеру Ферстеру. Ферстер решил его продать, но заломил немыслимую цену. Сурмилов торговался, тянул время. А тут как раз прикатил из Москвы барон Сергей Григорьевич и, не торгуясь, купил клавикорды.
– Не пойду я на твой концерт, – не сдавалась Лизонька. – Да мне и надеть-то нечего. Я не справила ни одного платья к новому сезону.
– Как это не справила? А платье-роба голубого гродетуру с гипюрами? Кружева на нем из Лиона, сам покупал. И блестки на нем не стеклянные, а из мелких алмазов.
– Оно мне в лифе жмет.
– Модистка поправит. А вот тебе еще подарочек.
Подарок был великолепен. Не серьги и кольца, которых у Лизы было без счету, а прелестный нессерер французской работы. В нем было все-все: пилки для ногтей, щеточки для бровей, иглы для продергивания лент, ароматник для сухих духов, копоушка с зубочисткой и даже крохотная мушечница. Мушки, кусочки черного пластыря, на западе только входили в моду, в Петербурге еще никто не украшал себя искусственными родинками. Словом, Карп Ильич уговорил дочь поехать развлечься.
Санкт-Петербург город небольшой, но желающих посетить концерт было множество, посему барон Строгонов пригласил публику не в собственные хоромы, а в Итальянский дом, что на Фонтанке. Роскошный особняк этот, трехэтажный, с галереями, предназначенный для машкерадов и прочих увеселений, был заложен еще Петром I для дочери своей Анны Петровны, потом он был, считайте, построен заново. К строительству его приложил руку все тот же архитектор Михайло Земцов, автор церкви Св. Симеона и Анны, которая находилась поблизости. Вот этот Итальянский дом и арендовал барон Строганов на один вечер.
