Музейные редкости Кунсткамеры были перенесены в здание на Васильевском острове семь лет назад из дома боярина Кикина, где они ранее выставлялись. В двадцать седьмом году посетителей, считай, что не было, даже на открытии музея народу было мало. Двор находился в Москве, жители разбегались из нелюбимой столицы. Но с приездом Анны Иоанновны в Петербург Кунсткамера ожила, тем более что была возобновлена традиция, положенная самим Петром: простолюдины обоих полов, равно как и богатые горожане, не только имели бесплатный вход, но и получали дармовую еду.
Существует легенда, что еще на заре музейного дела бережливый Меншиков сокрушался, что вход в Кунсткамеру бесплатный и доходу в казну не дает, на что рассерженный Петр крикнул ему в сердцах: «Да я приплачивать готов, только бы народ мой интересовался вещами, до наук принадлежащими». И велел посетителей кормить, поить кофием, а по праздничным дням подносить рюмку водки.
Помните картину Рембрандта «Анатомический театр» – разъятый труп на столе, а вокруг ученые в голландских шляпах. Наука! Покупая за границей заспиртованных нерожденных младенцев, Петр размышлял о природе жизни, как, из чего вырастает человек, какими этапами идет это развитие. Для обывателя все эти зародыши в спирту были только уродцы, страшные и притягательные. Хорошо посмотреть мартышек всяких, зверя «каркодил» – экий урод – морских раковин и африканских идолов, но особо посетителей интересовала «хорошо выделанная кожа известного великана Буржуа». Оказывается, человечью кожу можно выделывать не хуже бараньей! И думали с кривой ухмылкой: «А если это дело пустить на поток, бо-ольшие деньжищи можно загребать».
Петру хотелось устроить музеи так же богато и с выдумкой, как за границей. В Лейдене, например, в анатомическом театре, что при кирхе, из скелетов, обряженных в одежду, делали презабавнейшие экспонаты. Вот скелет осла, на который посажен скелет женщины, убившей свою дочь, а рядом на скелете быка сидит скелет вора, в свое время повешенного. Какой-то любитель музеев, иностранец, глядя на все эти чудачества, сказал с грустью: «Церковь есть храм молитвы, а здесь ее превратили в вертеп для разбойников». Лейденские ученые его не поняли и обиделись. А где взять скелеты достойных людей, если для вскрытия дают только тела казненных преступников?
Мадам де ля Мот, как и было предписано в письме, явилась в Кунсткамеру в скромном, сереньком наряде. Правда, Шамбер настаивал на платье простолюдинки, но это требование она с негодованием отвергла. Шествовать по улицам в епанче и кокошнике! Нет уж, увольте, сударь!
К счастью, Шамбер вообще не обратил внимания на ее наряд. При встрече, а она состоялась в приемных покоях музея, он цепко схватил Николь за руку и потащил куда-то в угол.
– Говорить будем шепотом. Здесь тоже могут быть уши. Не вертите головой, вы привлекаете к себе внимание, – голос у Шамбера прерывался от волнения. – Какое счастье, что вы получили мое письмо!
– Во-первых, здравствуйте, сударь, – Николь с насмешкой присела в книксене. – Что с вами? Вы на себя не похожи. И почему мы встречаемся в таком странном месте?
– Умоляю, не надо лишних вопросов. Мы будем медленно идти по залам, как бы все рассматривая, а заодно и поговорим.
Николь смотрела на Шамбера, вытаращив от удивления глаза, но спорить не стала, видно, какое-то очень серьезное событие заставило его вести себя подобным образом.
Музейная зала представляла из себя длинное продолговатое помещение со шкафами вдоль стен, в которых были размещены экспонаты. На длинных, прикрепленных к потолку веревках на разной высоте висели птицы. Они сияли ярким оперением, сквозняки слегка раскачивали чучела, и создавалось ощущение, что вот-вот они взмахнут крылами и улетят на просторы Невы. Но нет, не улететь, поводок крепко держал их на привязи.
– Жалко птиц, – сказала Николь.
– Не отвлекайтесь… – прошипел ей в ухо Шамбер.
Она пошла вдоль витрин, рассматривая экспонаты.
Чего здесь только не было: застывшие в прыжке обезьяны и горностаи, дивной раскраски бабочки перемежались макетами парусников, с африканскими масками соседствовали древние монеты, тут же лежали огромные перламутровые раковины, привезенные из южных морей. А еще механические инструменты непонятного назначения, страусовые перья и китайские, тончайшего фарфора чашки. Каждый экспонат был снабжен подписью на русском и на латыни.
– Смешно написано, – она прочитала по-русски, – «морское диво в спиртусе». Красивый почерк… Интересно, кто это написал…. А вот смотрите – «сулемандра в склянице». Я думаю, что это саламандра, дух огня. – Николь засмеялась.
– Сосредоточьтесь, ради бога, – шептал ей в ухо Шамбер. – Я знаю, с каким заданием вы прибыли в Петербург. Ну как, вошли в доверие к Бирону?
– Понятия не имею. Этим занимается аббат Арчелли. У меня другие планы.
– Какие, позвольте полюбопытствовать?
– Об этом рано говорить.
– Надо, чтобы в доверие к Бирону вошли именно вы.
– Почему? – Николь кокетливо надула губы.
– Потому что именно вы со своим умом и обаянием можете узнать то, что не в состоянии узнать Арчелли…
