Можно было и не объяснять, а только ногой топнуть, мол, не твоего ума дело, но Николь объяснила:
– Нянька у меня была русская.
После этого горничная Анюта стала относиться к госпоже с подчеркнутой преданностью. Приехавший с ней поляк и в Петербурге сидел на козлах, но при этом охотно выполнял все поручения Николь. Словом, у нее было кому отнести записку в казармы драгунского N-ского полка. А затем произошла уже описанная нами встреча, которую на беду свою увидела Лизонька Сурмилова.
Увидев перед собой Николь – вот она, совсем близко, протяни руку и коснешься, Матвей страшно смутился, кровь прилила к коже, и ладони взмокли от волнения. Она стояла, держась за высокую спинку голландского стула и молча на него смотрела. В тесной зале было полно людей, бегал слуга с подносом, заставленным бутылками с пивом и едой, но все перебивал запах ванили и свежемолотого кофе.
– Здравствуйте, князь, – она сделала шаг в сторону, но все еще медлила садиться, словно ждала его приглашения.
Матвей увидел ее вдруг всю целиком, будто из одного куска сделанную – и короткие, ненапудренные, пружинкой завитые локоны на висках, летнее шелковое платьице на малых фижмах, драгоценные кружева у худых трогательных рук и розовый плат, изящно и целомудренно прикрывающий грудь и шею. Понять бы, из какого материала все это сотворено – уж, конечно, не из алебастра раскрашенного и не из мрамора, а из великолепного китайского фарфора.
– Садитесь, умоляю вас. Как хорошо, что вы пришли. Вы исчезли так внезапно. Я обиделся, право. Я этого не заслужил. Все это время я провел в пустых скитаньях. Господина Труберга, под чье крыло вы направлялись, я так и не нашел. Может быть, я плохо искал?
Николь благосклонно слушала эту пылкую скороговорку. Нет, это не игра. Не под силу простому драгунскому офицеру изобразить такой искренний восторг. Он не читал письма, зашитого в камзоле. Смешной мальчик.
Матвей сразу понял, что перед ним сидит уже не скромная испуганная девица из кареты, а молодая дама, принадлежащая к его кругу. Поэтому следующая фраза прозвучала несколько неуверенно.
– Я знаю только ваше имя. Позвольте мне вас называть по-прежнему мадемуазель Николь.
– Позволяю. Только я мадам.
– О!
– Я вдова. Меня зовут Николь де ла Мот.
– О господи, – прошептал Матвей.
Николь кротко улыбалась. Теперь он совершенно не знал, как продолжать разговор. Привычная его развязность и уменье вести куртуазную беседу куда-то испарились, словарный запас истощился, и он притянул за хвост первую фразу, которая пришла в голову.
– Как поживает ваш досточтимый батюшка?
– Вы имеете в виду моего спутника? Он мне не отец. Мой родной отец давно умер. А вместе со мной ехал случайный человек. Он католический священник. Он не может иметь детей.
Губы Матвея округлились для еще одного восклицания, но обескураженное «О!» встало в горле комом, он не мог говорить.
– Не надо больше вопросов. Я сама вам все объясню. За этим я и пришла. А еще я хочу поблагодарить вас. Вы спасли не только мою честь, но и жизнь. И простите меня, что пришлось играть перед вами эту комедию. Я имею в виду мнимого отца и выдуманного господина Труберга.
– Я готов простить вам все, что угодно, – Матвей машинально щелкнул под стулом каблуками, шпоры отозвались перезвоном.
– За мной охотились поляки, – продолжала Николь, – а мне непременно надо было попасть в Россию. Шведский посол Нолькен мой дядя. Я приехала сюда под его покровительство. Вначале я просто остерегалась называться своим подлинным именем, а потом, – она отвела взгляд и добавила смущенно, – потом я просто не посмела. Мне было неловко. Аббат ехал в партикулярном платье. Что бы вы обо мне подумали?
– Вы можете рассчитывать на мою защиту, – твердо сказал Матвей.
Николь отодвинула шандал со свечами, чтобы лучше рассмотреть молодого человека.
– Хватит обо мне. Поговорим о вас. Как ваша рана?
Матвей откинулся на спинку стула, расслабил плечи, на лице его было написано блаженство.
– Лекарь снял повязку, но рука пока плохо поднимается. Сейчас я в отпуске. Ваше письмо чудом застало меня в казармах.
Матвей был обряжен в летний гражданский костюм: кафтан из тонкого сукна «песошного» цвета, лазоревый камзол из тафты. Обшлага рукавов, воротник, полы и карманы были богато декорированы ажурным галуном. На вкус Николь украшений было многовато, в Париже так уже не носят. Кафтан по обычаю моды был расстегнут.
– И где же вы живете?
– У тетки на Васильевском.
– Я помню, она бригадирша.
Матвей счастливо засмеялся.
– Еще я несколько дней провел у сестры Клеопатры. Она славная. Если захотите, я вас когда-нибудь познакомлю.
– Непременно захочу.
