Я вспоминаю слова Кейна. Только Старшие члены носят черные кольца. Полагаю, черный цвет ассоциируется с ними. Серебряный, который в данном случае соответствует серому, вероятно, ассоциируется с женщиной и мужчинами снаружи, как их маски. Они не Старшие, раз занимаются такими обыденными вещами, как надзор и охрана.
В последний момент я поворачиваю к черной двери. Может, Кейн за ней, и хотя я не уверена, что он мне поможет, по крайней мере я увижу знакомое лицо.
Когда я поворачиваю ручку, в воздухе раздается громкий скрип, от которого по моим голым рукам бегут мурашки. Я оглядываюсь в последний раз и вижу, что женщина смотрит на меня. Не моргая. Совершенно неподвижно.
Я сглотнула и вошла внутрь.
С потолка свисал тусклый свет, освещающий длинную лестницу. Я начала спускаться и, оглянувшись, увидела, что дверь, через которую я вошла, закрыта.
Я спускалась некоторое время и, когда дошла до конца, обнаружила еще одну металлическую дверь. Осторожно открыв ее, я вошла внутрь.
Глубокая тьма окутала меня, когда дверь медленно закрылась за мной. За тихим скрипом последовал мягкий
Я ничего не вижу.
Даже своих рук.
Я тянусь за ручкой и нащупываю что-то холодное и плоское. Похоже на маленькую металлическую пластину. Я прощупываю все вокруг, мои короткие ногти застревают в щелях дерева, но открыть дверь не получается.
Из моих губ вырывается прерывистый вздох, и я замираю, едва ощущая собственное существование.
Я в ловушке.
Я не люблю чувствовать себя запертой.
Особенно после того, как я просидела несколько часов в машине с мертвыми родителями, прежде чем меня нашли.
Хотелось бы мне думать, что я преодолела свою небольшую клаустрофобию, но чем больше я смотрю и ничего не вижу, тем сильнее сжимается грудь.
Я вздрогнула и начала осматриваться, как запертое в клетке животное.
Вода. Это должна быть вода, которая откуда-то течет.
Холодный воздух кусает кожу, и в ноздрях витает резкий запах сырой земли, смешанный со слабым зловонием чего-то гнилого.
Я вытягиваю руки в стороны и касаюсь влажного камня.
Туннель?
Пещера?
Осторожно делаю шаг вперед, затем еще один, не отрывая рук от камня. Тишина давит на меня, ее нарушает лишь редкий звук капель воды, звенящих в темноте. Каждый шаг звучит громко, словно эхом отзываясь от стены.
Убедившись, что пол под ногами твердый, я ускоряю шаг. Одежда неприятно прилипает к коже, сердце бьется так сильно, что я слышу только его стук в ушах.
Кто-то однажды сказал, что страшна не тьма, а то, что скрывается в ней.
Поэтому, несмотря на полную потерю зрения, я все равно щурюсь, моргаю и пытаюсь разглядеть что-нибудь вокруг себя.
Не знаю, как долго я уже иду, но этого достаточно, чтобы почувствовать напряжение и сухость в горле. Но, возможно, это из-за того, что я слишком напряжена. Как будто жду, что на меня выпрыгнет один из тех скелетов из аттракциона ужасов.
Хотя я смогла бы справиться с этим или с любым другим ужасающим сценарием. Выдуманные страшилки меня не пугают. Не после того, как я провела детство в окружении настоящих монстров.
Я иду дальше, все еще ощупывая стены, и мое сердце наконец-то возвращается к относительно нормальному ритму.
Мое испытание, вероятно, ждет меня в конце туннеля. Чем скорее я туда доберусь, тем лучше.
— Далия?
Я замираю, дыхание учащается, и по моему телу пробегает шокирующий озноб.
Я не слышала этого голоса с шести лет. Прошло более пятнадцати лет. После смерти родителей я переезжала из одного дома в другой, встречая одну приемную «маму» за другой, пока они все не слились в одно целое, но я никогда не могла забыть голос мамы.
Его мягкость, нежность и легкая усталость от ночных посиделок за шитьем платьев.
Никто никогда не любил меня так, как мама.
— Далия, дорогая? — она снова говорит в темноте, как ангел.
Я кусаю нижнюю губу, чтобы не крикнуть ей и не сказать, как я скучаю.
Это испытание. Они пытаются запутать меня.
Перед глазами яркий свет, я щурюсь, а потом закрываю глаза. За веками появляется оранжевая пелена, и зрение постепенно привыкает.
До меня доносится смех, и я медленно открываю глаза. Передо мной на стене проецируется старое видео из моего детства. Мне, похоже, около года.
Мои пухлые ручки цепляются за кожаный диван, покрытый разноцветным пледом, а каштановые локоны беспорядочно развеваются и кажутся светлее, чем сейчас.
— Иди сюда, милая. Иди к маме.
Мое зрение затуманивается, когда камера переходит на маму, сидящую на коленях. Прошло столько времени, что я почти забыла, как она выглядела. После аварии банк забрал наш дом, а затем продал на аукционе почти все, что в нем было, а остальное выбросил или отправил старой тетке, которая отказалась брать меня к себе. Мне даже не оставили фотографию моих родителей.
Единственное изображение, которое у меня осталось, — в моей голове.
За столько лет оно исказилось и изменилось, но, смотря на видео, я наконец-то снова вижу свою маму.
Я так похожа на нее, хотя ее кожа была немного более смуглая, волосы светлее, а глаза глубокого коричневого цвета, когда у меня коричнево-зеленые.
