В ответ он ударил меня так сильно, что я потеряла сознание. Когда я пришла в себя, то уже была заперта на чердаке.
Это темная, душная коробка, и единственный источник света здесь — тень белого фонаря, проникающая через узкое, покрытое пылью окно высоко на стене. Деревянные балки над головой треснули и погнулись, а паутина, прилипшая к ним, словно безмолвные свидетели часов, проведенных мной здесь.
Затхлый запах плесени и застоявшегося воздуха прилипает к моей коже, когда я подтягиваю колени к груди и кладу на них голову. Я смотрю на легкий снег, падающий на подоконник.
Да. Скоро Рождество. Я ненавижу праздники.
С тех пор, как умерли мои родители и я стала сиротой, они как игла, вонзающаяся в старую рану, разрывающая швы и заставляющая меня вспоминать о том, что я потеряла.
Пол скрипит под нерешительными шагами. Я прислушиваюсь, когда ключ поворачивается в замке, и дверь открывается.
Вайолет.
Она всегда ворует ключи, когда они ложатся спать, и приносит мне бутерброд. Обычно она обнимает меня и говорит, чтобы я перестала бунтовать, чтобы мне снова не причинили боль.
Но в этот раз все иначе.
Она одета в леггинсы и пальто, через плечо перекинута сумка. Но не это заставляет меня вскочить и побежать к ней.
Это черный синяк вокруг ее левого глаза. Большой, уродливый и такой опухший, что она едва может распахнуть веко.
— Ви, что случилось? Ты плохо выглядишь.
Она гладит меня по лицу.
— У тебя тоже синяк.
— Я их убью.
Она улыбается, и это самая широкая, самая искренняя улыбка, которую я когда-либо видела на ее лице.
— Хочешь уйти отсюда, Дал? Только ты и я?
Уже давно мы обе хотели убраться отсюда. Сегодня как раз подходящий день.
Я киваю, рассматривая ее лицо.
Вблизи синяк выглядит еще хуже, и на нижней губе у нее небольшой порез.
— Кто это сделал? Тот козел Джеральд, да?
— Забудь об этом. Я в порядке, — она ласково гладит мою щеку, и я морщусь от боли. — Кстати, у тебя лицо выглядит еще хуже.
Мы обе взрываемся смехом и закрываем друг другу рты, чтобы нас не услышали.
Мы выбираемся из этого ужасного места, где еще одна пара, пользуясь программой усыновления, играет в Богов с беспомощными детьми, и все еще смеемся.
Истерически.
И для Вайолет, и для меня это первый раз за долгое время, может быть, впервые в жизни, когда мы наконец-то чувствуем себя свободными.
Живыми.
Как будто мы можем делать все, что захотим, без жутких приемных родителей, дышащих нам в спину и использующих нас как отдушину для своей незаметной жизни.
Мы останавливаемся у моста, чтобы перевести дух.
