– Но не настолько, чтобы встать прямо сейчас.
Заметив на прикроватной тумбочке ручку, я, не думая, потянулся за ней. Затем пробормотал: «Лежи тихо», зубами стащил колпачок и прижал шарик к коже Ханны.
Она оставила окно рядом с кроватью немного приоткрытым, и пока я писал на мягкой коже ее бедра, мы прислушивались к городскому шуму. Она не спросила, что я делаю, как будто это не слишком ее волновало. Ее руки зарылись в мои волосы, соскользнули на плечи, на подбородок. Она аккуратно очертила мои губы, брови, переносицу – словно была слепой и пыталась понять, как же я выгляжу.
Закончив, я откинулся назад, любуясь своей работой. Мелкими буквами я записал отрывок своей любимой цитаты. Надпись тянулась от ее бедра до лобковой кости.
«Все исключительное – для исключительных».
Мне понравилось, как темные чернила смотрятся на ее коже. Еще больше мне нравилось то, что это было написано моим почерком.
– Я хочу вытатуировать это на тебе.
– Ницше, – прошептала она. – В общем, неплохая цитата.
– «В общем»? – повторил я, поглаживая пальцем нетронутую кожу под надписью и размышляя над тем, как много еще можно тут написать.
– Он был слегка женоненавистником, но это навело его на несколько достойных афоризмов.
Матерь божья, ну и мозги у этой женщины.
– Например? – поинтересовался я, дуя на высыхающие чернила.
– «Часто чувственность перегоняет росток любви, так что корень остается слабым и легко вырывается», – процитировала она.
Ну ладно. Я поднял глаза как раз вовремя, чтобы заметить, как Ханна выпускает из зубов нижнюю губу, насмешливо поблескивая глазами. Весьма интересно.
– А что еще?
Она провела пальцем по шраму у меня на подбородке, внимательно глядя мне в лицо.
– «Не все то золото, что блестит. Самые ценные металлы имеют более мягкий оттенок».
Моя улыбка несколько подувяла.
– «Под конец человек любит свое желание, а не то, чего желал».
Склонив голову к плечу, она провела рукой по моим волосам.
– Как думаешь, это верно?
Я сглотнул, чувствуя, что попался. Я и без того слишком запутался, чтобы понять, выбирает ли она цитаты со значением, намекая на мое прошлое, или просто цитирует классические философские высказывания.
– Думаю, иногда верно.
– Но все исключительное для исключительных… – тихо продолжила Ханна, глядя на свое бедро. – Это мне нравится.
– Хорошо.
Наклонившись, я поправил одну букву, потом затемнил другую, напевая себе под нос.
– Все время, пока ты писал, ты пел ту же песню, – шепнула она.
– Да? Я даже не заметил, что пою.
Я прогундосил еще несколько тактов, пытаясь вспомнить, что же я напеваю. She Talks to Angels.
– М-м-м, старая, но зачетная, – сказал я, обдувая ее пупок струйкой воздуха, чтобы подсохли чернила.
– Я помню, как ваша группа исполняла ее.
Я недоуменно взглянул на нее.
– Ты слышала запись? По-моему, ее даже у меня нет.
– Нет, – шепнула она. – Вживую. Я навещала Дженсена в Балтиморе в те выходные, когда ваша группа ее играла. Он сказал, что вы на каждом концерте перепеваете одну чужую песню, которую больше никогда не исполняете. И я попала на нее.
При этих словах в ее глазах что-то мелькнуло.
– Я даже не знал, что ты была там.
– Мы поздоровались перед концертом. Ты был на сцене, настраивал электрогитару.
Она облизнула губы и улыбнулась.
– Мне было семнадцать. Как раз до этого ты приезжал к нам и работал с папой на летних каникулах.
– Ох, – сказал я, гадая, что семнадцатилетняя Ханна подумала о том концерте.
Я все еще вспоминал его, даже теперь, когда прошло больше семи лет. Мы круто играли в ту ночь, и публика завелась с пол-оборота. Возможно, это был один из наших лучших концертов.
– Ты играл на бас-гитаре, – добавила Ханна, чертя пальцами маленькие круги на моих плечах. – Но эту ты спел. Дженсен говорил, что ты нечасто поешь.
– Нечасто, – согласился я.
Певец из меня был неважный, но когда я исполнял эту песню, мне было плевать. Все равно тут важней эмоции.
– Я видела, как ты заигрывал с той девчонкой-готкой в первом ряду. Смешно – я тогда ревновала, хотя раньше никогда такого не испытывала. Думаю, это потому, что ты жил в нашем доме, и мне отчасти казалось, что ты как бы принадлежишь нам.
Она улыбнулась мне.
– Боже, в ту ночь мне так хотелось быть ею.
Пока Ханна вспоминала, я вглядывался ей в лицо и ждал рассказа, чем кончилась та ночь для нее. И для меня. Я не помнил встречи с Ханной в Балтиморе, но там был миллион таких ночей, с концертами в барах, с готской девчонкой, или со старшеклассницей, или с хипушкой в первом ряду, а позже подо мной или на мне.
Ханна облизнула губы.
– Я спросила Дженсена, встретимся ли мы с тобой после концерта, но он только рассмеялся.
Я что-то промычал, покачивая головой и поглаживая Ханну по бедру.
– Не помню, что было после этого концерта.
С запозданием я сообразил, как паскудно это прозвучало, но если я хотел остаться с Ханной, то рано или поздно ей все равно предстояло узнать, каким я был обормотом.
– Значит, тебе нравились такие девушки? «Теперь она красит глаза темным, как ночь»?
Я со вздохом улегся на нее, так что мы оказались лицом к лицу.
– Мне нравились всякие девушки. Полагаю, ты в курсе.
