— Ормонд также в науках преуспел, правда на испытаниях не блистал, по личным причинам, — как признала мои заслуги, так и не стала «ворошить прошлое» гимназическая знакомая.
— Вспомнил, — промолвил Добродум, перестав хмурится. — Был я у вас на экзамене, Люцина Перемысловна, всё никак понять не мог, почему знакомой вы мне мнитесь, — пояснил злонравный начальник.
— Были, Добродум Аполлонович, — кивнула девица начальству моему.
— Ну, молодые люди, коли оказия такая забавная учинилась, — проскрипел Потапыч, — так мыслю я что отойти вам, да побеседовать о жизни вашей не помешает, не при пнях старых. Ежели коллега не возражает, конечно, — уставился он на Лешего.
Злонравность Добродума так и прорывалась, явно хотел как гадость какую сказать, так и сотворить, но смирил порывы натуры своей и клешнёй на нас махнул. Так что отошли мы с Люциной в конец салона самолётного, да и завели беседу о делах наших, да и про гимназиум не забыли.
— Я в Академию служащей мыслила поступить, — сообщала девица. — В сущности так и вышло, но глянулась Остромиру Потаповичу, да взял он меня в секретари. Но время основное мы в Академии пребываем, да и в штудиях я не ограничена. А что путешествия иногда совершаем, так мне даже в радость, — сообщила она.
— Мда, даже завидую по-доброму, — улыбнулся я. — Сам то я тоже в Академию стремлюсь, но с экзаменами… Впрочем, сама знаешь, — на что Люцина сочувственно покивала. — И вот служить мне Лешему ещё полтора года.
— Да, — понизила девица голос, — про Добромира Аполлоновича в Управе слухи ходят о злонравии немыслимом и угнетении подчинённых. Но хвалят все его, как посла и политика изрядного. А теперь ты по политической стезе подвизаться мыслишь, Ормонд?
— Да нет, как мыслил в Академию, так и собираюсь, — ответствовал я. — А служба лишь отсрочка.
— Странно. Вон и медаль у тебя, да и, по слухам, самостоятельностью немалой тебя Добродум Аполлонович наделил, — на что я лапой махнул, мол, одно другому не мешает. — Впрочем, дело твоё. Да и стремления твои я разделяю. Хотя не гадала, что в одной управе служить будем, да в должностях схожих, — улыбнулась она. — Тихий ты такой был, незаметный. Уж что медаль года не отслужив, получишь я и помыслить не могла. И похорошел, — окинула она взглядом мои стат, явно утратившие в округлостях.
— Цели добился, вот и занялся собой, — ответил я.
— Погоди… — расширила Люцина очи, на что я полевитировал чашку над блюдцем. — Ну ты даёшь… — совсем по-простецки выдала она. — Выучившихся одарённых в возрасте твоём единицы в Мире, — аж склонила она голову. — Я тоже тщусь, но дел иных много, так что, мыслю, не ранее чем десяток лет результат получить, — слегка покраснев, сообщила девица. — Посоветуешь может что, Ормонд?
— Если честно, то ничего, — покачал я головой. — Я, Люцина, штудиями одарённого мало что себя не угробил. Без шуток, медиками и терапефтами вред телесный выправлял, — уточнил я. — Да и не всё выправляемо. Так что жить как живётся, к штудиям одарённого по возможности приступая, единственный совет, коий дать могу. Мой «путь», — с ехидством выделил слово я, — скорее на тот свет вёл, нежели к результату. А он скорее удача да и здоровье природное, мало что не окончательно загубленное.
— Но, всё же, уважения заслуживает, — несколько погрустнела девица.
Ну да, все мы хотим «быстро, качественно, недорого», мысленно откомментировал я. Вот только если и два из трёх в одном сойдутся — уже удача великая, а так всё больше одно что-то.
Побеседовали о соучениках наших, о которых я, признаться, ни лешего не знал. Что, впрочем, оправдано было тем, что ни друзей, ни подруг я и не имел. А праздно любопытствовать ни времени, ни желания не было. Славобор, альфач нас гимназический, как я и мыслил, попал в милитанты полицейские, где из него, несомненно, альфачность ныне и выбивают. А из вереницы имён, Люциной названых, я и припоминал-то от силы половину, реально не «от класса сего» был, мысленно сыронизировал я. Впрочем, собеседница моя отсутствие интереса вскоре уловила, так что беседу мы завершили, да и вернулись к патронам нашим.
Ну, как минимум, забавно, а вообще приятно, с улыбкой отметил я, погружаясь в учебник. Вот и времени-то, казалось бы, всего ничего прошло, а уже этакая «добродушная ностальгия» появилась, да и вообще, как в жизни иной всё было. Хотя, с учётом Олега, можно так не покривив душой сказать, напомнил себе я.
Подремал, позанимался, пообедали в самолёте. Леший сигаретами дымить в конец салона удалился, где вытяжной шкаф стоял специальный. Ну а я, подумав, ему компанию составил, да и разграбление начальским запасам курева учинил.
— Вредно сие, — пыхнул сигареткой злонравный Добродум, на оною всё же разорившись.
