Не апартаментами. А тем что всё постоянно рушится к бесам: зиккурат был с момента начала строительства «аварийным объектом», причём летописи, невзирая на изрядный пафос, описывали вопрос «упрочнения башни» довольно комично. Итак, боги на башню повзирали, сказав что «это хорошо, возможно, даже охренительно». Осмотрели апартаменты, которые им также зашли, ну и стали там натуральным образом жить. Не всё время, через какой-то срок пантеон Шумера перебрался ещё куда, но наведывались и обитали они в зиккурате время от времени, это был факт исторический. И вот, в один прекрасный момент соития Гибила (бога огня, мудрости и мастерства) с Иштар (богиней, ммм… телесной любви во всех ипостасях. Данная дамочка, подозреваю, совокуплялась, по «профессиональному признаку» вообще со всем) на хребтину Гибила хряпнулся валун. Сей достойный бог отбитой поясницей поскрипел, собрал коллег и высказался, в стиле «так жить нельзя, надо с этим что-то делать!» Прочие боги почесали затылки и бороды, ну и поддержали здравое предложение. И зиккурат укрепили сначала они, потом этим же занимались маги, ну а в последнее время и одарённые руки приложили. Получился совершенно дикий конструкт непонятно чего, но зиккурат в итоге оказался прочнейшим сооружением Мира, правда с одним изъяном, который как был связан с началом «укрепления», так и довольно комичен.
А именно, из всех богов, одна Иштар оказалась ремонтом недовольна. Прямо не говорилось, но летописи ряда жрецов однозначно намекали, что булыжник, передавший кинетическую энергию Гибилу и последующая новизна ощущений богине пришлась по… соответствующему месту. То есть, против упрочнения она возражала, да и совершила некий божественный саботаж, вызывающий и по сей день падение булыжника с потолка (причем неважно, сколь прочного) на ложе в совершенно случайном месте зиккурата. Даже жертвы в незапамятные времена были. Сие воздействие изучалось до сих пор, починку здания, пусть мелкую, приходилось проводить ежедневно, что и привело к работе уже одарённых с зиккуратом.
Но в итоге, все ложа обзавелись металлическим «балдахином» а зиккурат получил некий аттракцион, как символ «божественной, пусть и утраченной избранности» для местных, ну и как незабываемые ощущения и некую «шумерскую рулетку» для нередких гостей.
Впрочем, эта немало меня повеселившая комичная подробность, не делала зиккурат менее величественным, так что в сень его я входил как с любопытством, так и с некоторым трепетом перед древностью и величавостью.
Спутники мои также в сень поместились, ну и были мы поселены в нумера, выдержанные в местном стиле. Вычитанные «стальные балдахины» над ложами наличествовали, уверя, что читанное мной ещё в Вильно не байка, а забавный факт.
Через полтора часа наша компания направилась на «научно-деловые» переговоры. Довольно любопытным был момент «налаженности» подобного обмена: этакое кафе-переговорная, причём с отчётливо различимым эфирным пологом для переговорных комнат, где нашу компанию поджидал в одиночестве эллинского типажа дядька средних годов.
Сами переговоры шли бодро, но явно было это надолго: вопрос потребностей нашей Академии был в неких дебрях органической химии, приправленной эфиром. Органической алхимии, скажем так, в которой я, признаться, ни лешего не понимал. Что же предлагалось взамен, озвучено не было, видимо переговорщик и так был прекрасно в курсе дела. Кстати, вмешательство Лешего в переговоры, затянувшиеся до полуночи, было лишь в двух покашливаниях, прервавших некие явно «излишние» откровения раздухарившегося Потапыча. И ни к чему пока не привели, впрочем, судя по довольным мордам расстающихся учёных, это было нормой.
Ну а засыпал я, признаться, не без интереса ожидая грохота булыжника: реально довольно любопытный аттракцион выходил, если подумать. Впрочем, сон мой прерван не был, а вот с утра в номер начальства постучала Лючина, передавшая приглашения своего патрона провести совместную трапезу. Леший морду размышляющую сотворил, но кивнул, так что завтракали мы на балкончике нумера Остром ира с шикарным видом на утренний Вавилон.
Академик параллельно с едой выдал несколько презабавных баек научного толка, причём в сфере небезызвестного и в Мире Олега эффекта Паули. На удивление, Леший так же расщедрился на небезынтересную байку, так что завтрак радовал не только визуальным и вкусовым, но и звуковым наполнением.
А к окончанию трапезы Потапыч, явно отметив наши с Люциной взгляды, бросаемые на Вавилон, хитро прищурился и обратился к моему начальству:
— Добродум Аполлонович, мыслю я, что переговоры нам предстоят на день, не менее того, — выдал академик. — А присутствие наших секретарей на них видится мне чрезмерным. Моя помощница, к примеру, обсуждаемым вопросом не владеет в полной мере. Впрочем, ежели Ормонд Володимирович… — вопросительно уставился на меня он.
— Признаться, тема переговоров ваших находится вне границ моего понимания, надеюсь — пока, — ответствовал я.
— Всё в ваших руках, молодой человек, — покивал мне Потапыч.
