— Пожалуй, скажу, — после раздумий выдала подруга. — Только Люцине не говори! — нахмурилась она, на что я с улыбкой изобразил, что молчать аки камень буду. — Вот ты улыбаешься, а мне жалко её. И знать ей того не стоит, — подчеркнула Мила.
— А с чего жалко-то? — полюбопытствовал я.
— Даже не знаю, как сказать. Рваная она, раненая, — непонятно ответила Мила, увидела непонимание в моих глазах и продолжила. — Так, смотри, вот Люцина в гимназиум пришла. И захотела науки превозмочь и лучшей стать.
— Так, — покивал я. — И вышло у неё, кстати, лучшая выпускница.
— Вот только она не только лучшей в науках тщилась стать. А и подруг иметь, поклонников. Да и себя потешить восхищёнными взглядами, — продолжила моя овечка. — А получила лишь приятелей, её трудами пользующимися, да взгляды жалостливые. Ей бы за одно взяться, как ты, мой вепрь могучий, — выдала Мила совсем без ехидства, потрепав меня по пузу. — А ей всё потребно было. И порвалась. Не до конца, да и нестрашно сие, но… — промолчала девица.
— Кажется понял, — прикинул я. — И что, только из-за жалости?
— Нет, конечно! — аж возмутилась Мила. — Знает Люц много, интересная собеседница, да и ко мне неплохо относится. Хорошая подруга, просто я тебе про то, с чего мы столь плотно общаться начали. Понимание потом пришло, а первое время жалость была, да, — кивнула она.
— А она к тебе с чего притянулась? — задумчиво протянул я.
— Сначала — из-за тебя, — ответствовала подруга. — Тяжело ей с людьми сходиться, да и интерес имела, а может, и имеет, — протянула Мила. — А потом и со мной подружилась, по-настоящему.
— Думаешь, по-настоящему? — уточнил я.
— Мыслю, что да, — кивнула моя овечка. — Как умеет, конечно, но все мы, — хмыкнула она, — как умеем. Мне вот очень повезло, что во время с тобой познакомилась, — продолжила она.
— А поподробнее? Нет, что я замечательный такой, я знаю, — веско покивал я под смешок подруги. — Ты тоже ничего, — царственно покивал я. — Но почему именно «вовремя»? — уточнил я, потому как сам до сих пор считал начало нашего романа чертовски «несвоевременным».
— А потому что ты вепрь могучий, — обозвалась овечка. — И не хмурься, не обзываюсь я, просто такой ты, — развела она руками. — Остановишься, взвесишь, посчитаешь, цель поставишь. А после уже ничего не важно, есть ты, есть цель. А что между вами встало — само виновато. А мне тебя встретить довелось, когда ты как раз думал. Вот меня и заметил. Взвесил, посчитал, а дальше мы уже вместе скачем, — потрепала она меня по голове. — А не вовремя бы было, так и не заметил бы.
— Так уж и не заметил, — не мог не возразить я, понимая немалую правоту подруги. — Да и как-то… «взвесил, оценил», — передразнил я Милу.
— Ну да, так чудесно это! — с жаром(!) заявила девица. — Ты же не как меня попользовать взвешивал, а как жить нам. Не год и не два. И детишек, буде случится, как вырастить! Я вот так не умею. А научиться хочется: правильно так, — поставила она диагноз. — Да и не смотришь ты на меня более, давно уже, как на девчонку неразумную или формулу математическую.
— А смотрел? — задумчиво уточнил я, не то, что бы не так было, но мне казалось, что сие и незаметно.
— Смотрел, — покивала Мила. — Глазам незаметно, но я тут вижу, — положила на ладонь на грудь.
— А у тебя тут, моя милая овечка, и глаз есть? — делано изумился я. — А покажи! — зашебуршал я под смех Милы.
Как-то хватит на сегодня разговоров серьёзных, и так мало что не перебор вышел, думал я, неся подругу на руках к ложу. А с утра, безжалостно разбудив и надругавшись, провозгласил такую вещь:
— Раз уж участвовать нам в ярмарке тщеславия, то надобна к тому обёртка надлежащая, — мудро возвестил я. — Да и Люцине приятно будет. Посему, покуда меня опять леший не послал, — возгласил я под весёлый смех надруганной, — надлежит нам костюмы построить. Да и вообще — не помешает, — отметил я под довольные кивки подруги.
А то и вправду, у Милы не сказать что одёжи много, по меркам Мира олегова так и вообще слёзки. Да и мой гардероб… Можно бы и сказать, что ужался, да только наоборот — я для него маловат стал. Так что поехали мы к портному мастеру.
