И, при этом, «патент учёного-разработчика» был вещью вполне реальной, правда, ограниченной по срокам, как я выяснил, полюбопытствовав, уже давно. Казалось бы, десять лет подожди, да пользуйся изобретением бесплатно. Ну, ежели изобретатель жадина неразумный, так и будет. А вот если хитрован, как супницы изобретатель, так ему и не потребно, чтобы его патент использовали. Он налаживает маршруты с партнёром своим, связи, репутацию… В общем, на эксплуатации своей же идеи имеет доходы, ныне и в будущем, поболее, чем от патентных выплат.
Может и не вполне так, но по итогам, будучи совладельцем торговой компании, успешной и надёжной, академик Ложка, вместо выплат, о которых ещё бабка надвое сказала, получил пансион на всю жизнь, немалый, способный его обеспечивать как в исследованиях, так и в быту.
Впрочем, хитрости академические и научные мне ещё предстоит познать, как в финансах, так и в бюрократии, гораздо более подробно, чем сейчас. А ныне выходила картина, что понадобились Академии Вильно некие результаты исследований, у Вавилона имеющиеся, приём не уровня «знаний теоретических, вседоступных». И намерена Академия эти знания поменять на некие свои разработки, потому как в случае бартера «на пощупать», смысла в отправке антикварного товарища академика и не было никакого.
И вопрос немаловажный, потому как Леший в «няньках» — дело такое, не самое обычное, по моим мыслям. Или он ещё вопросы какие решать будет, с наукой не связанные, тоже вариант.
Впрочем, посмотрим. Ну а поглядеть на Вавилон мне любопытно, да и Серонеб, после какого-то жалкого часа взываний к совести гражданской и беспристрастных оценок жлобства его беспредельного, мне выдал. Не мортиру, жадина такой, но сведенья о полёте нашем, Лешим злостно утаённые. Так что выходит не более седмицы, дня на четыре, ежели без неприятностей, посольство нам предстоит. Сутки на дорогу, трое на месте. Подумал я, да и решил, что приемлемо сие, да и пошёл с Милой заниматься и прощаться.
И на следующий день, на рассвете, загружались мы с Лешим и опекаемым нашим антикварным в средний самолёт, с комфортабельным «элитным» салоном. Сам Остромир при ближайшем рассмотрении оказался совсем скорбной развалиной, собственно, как я заметил, он эфиром пользовался для передвижения телесного, мощи свои передвигая. Кстати, довольно изящное решение, не мог не отметить я.
Ну и очами выцветшими был академик разумен и наблюдателен, на что как должность его указывала, так и ловкое эфиром владение.
Правда, нужно отметить, что более меня привлёк не опекаемый наш, а секретарь его. Точнее, секретарша. Дело в том, что девица юная, секретаршей оной бывшая, была мне знакома, причём долгие годы в гимназиуме. Лучшая в дисциплинах разума, Люцина свет Перемысловна.
— Вот даже и не ожидал тебя тут увидеть, — искренне улыбнулся я бывшей соученице, благо «тыканье» соучеников было более чем пристойно.
— Я тоже, но тебя-то видела. Думала с наградой поздравить, но не успела, а в Управе мы редко бываем, да и ты разъездной, — слегка улыбнувшись, отметила Люцина.
— А вы знакомы, молодые люди? — доброжелательно проскрипел пребывающий в кресле Остромир Потапыч, тогда как Леший нахмурился чему-то, на нас взирая.
— Соученики в гимназиуме, — ответствовал я. — Один поток, Люцина лучшей была, — несколько ностальгически улыбнулся я.
— Ормонд также в науках преуспел, правда, на испытаниях не блистал, по личным причинам, — как признала мои заслуги, так и не стала «ворошить прошлое» гимназическая знакомая.
— Вспомнил, — промолвил Добродум, перестав хмуриться. — Был я у вас на экзамене, Люцина Перемысловна, всё никак понять не мог, почему знакомой вы мне мнитесь, — пояснил злонравный начальник.
— Были, Добродум Аполлонович, — кивнула девица начальству моему.
— Ну, молодые люди, коли оказия такая забавная учинилась, — проскрипел Потапыч, — так мыслю я, что отойти вам да побеседовать о жизни вашей не помешает, не при пнях старых. Ежели коллега не возражает, конечно, — уставился он на Лешего.
Злонравность Добродума так и прорывалась, явно хотел гадость какую как сказать, так и сотворить, но смирил порывы натуры своей и клешнёй на нас махнул. Так что отошли мы с Люциной в конец салона самолётного, да и завели беседу о делах наших, да и про гимназиум не забыли.
— Я в Академию служащей мыслила поступить, — сообщала девица. — В сущности, так и вышло, но глянулась Остромиру Потаповичу, да взял он меня в секретари. Но время основное мы в Академии пребываем, да и в штудиях я не ограничена. А что путешествия иногда совершаем, так мне даже в радость, — сообщила она.
— Мда, даже завидую по-доброму, — улыбнулся я. — Сам-то я тоже в Академию стремлюсь, но с экзаменами… Впрочем, сама знаешь, — на что Люцина сочувственно покивала. — И вот служить мне Лешему ещё полтора года.
— Да, — понизила девица голос, — про Добромира Аполлоновича в Управе слухи ходят о злонравии немыслимом и угнетении подчинённых. Но хвалят все его, как посла и политика изрядного. А теперь ты по политической стезе подвизаться мыслишь, Ормонд?
