Они доезжают молча до дома Лоранс. Она выходит и на мгновение останавливается в растерянности на краю тротуара.
– Что ж, до свидания, – говорит она.
– Нет. Не до свидания. Подотрись своим хорошим отношением. Я сменю контору и больше не увижу тебя никогда.
Он захлопывает дверцу, трогается. Она не очень горда собой. Но и не недовольна. Это было необходимо, говорит она себе. Почему – она толком не знает.
Сегодня она столкнулась с Люсьеном в Пюблинфе, они не заговорили. Десять вечера. Она наводит порядок в спальне, когда слышит телефонный звонок и голос Жан-Шарля:
– Лоранс, твоя мать.
Она кидается к телефону:
– Это ты, Доминика?
– Да. Приезжай сейчас же.
– Что случилось?
– Приедешь – скажу.
– Еду.
Жан-Шарль читает книгу; он спрашивает с недовольным видом:
– Что происходит?
– Наверно, Жильбер все сказал.
– Подумаешь, трагедия!
Лоранс натягивает пальто, идет поцеловать дочек.
– Почему ты уходишь так поздно? – спрашивает Луиза.
– Бабушка немного больна. Она попросила меня купить ей лекарства.
Лоранс спускается на лифте в гараж, где стоит машина, которую одолжил ей отец. Жильбер сказал! Она дает задний ход, выезжает. Спокойствие, спокойствие. Несколько глубоких вдохов и выдохов. Сохранить хладнокровие. Ехать не слишком быстро. Ей везет, она тотчас находит место, ставит машину у тротуара. На мгновение она застывает у нижней ступеньки. Ей не хватает мужества подняться, позвонить. Что она обнаружит там, за дверью? Она поднимается, звонит.
– Что с тобой?
Доминика не отвечает. Она причесана, накрашена, глаза сухие, она нервно курит.
– Жильбер только что ушел, – говорит Доминика глухим голосом. Она вводит Лоранс в салон. – Он мерзавец. Мерзавец из мерзавцев. И его жена не лучше. Все одним миром мазаны. Но я буду защищаться. Они хотят добить меня, но им не удастся.
Лоранс смотрит вопросительно; она ждет; слова застревают в горле у Доминики.
– Это не Люсиль. Это Патриция. Дуреха. Он на ней женится.
– Женится?
– Женится. Представляешь? Могу вообразить. Пышная свадьба в Мануаре, с флердоранжем, в церкви. С Мари-Клер он ведь не изволил обвенчаться. И Люсиль – взволнованная, в роли молодой матери новобрачной. Сдохнуть от смеха.
Она разражается смехом, откинув голову на спинку кресла; она смеется, смеется, с остановившимся взглядом, бледная, под кожей на шее вздуваются толстые жилы, от этого шея становится как у старухи. В подобных случаях дают оплеуху или плещут водой в лицо, но Лоранс не осмеливается. Она только говорит:
– Успокойся. Прошу тебя, успокойся.
Дрова догорают в камине, в салоне слишком жарко. Смех замирает, голова Доминики падает на грудь, жилы на шее исчезают, лицо обмякает. Говорить!
– Мари-Клер соглашается на развод?
– С восторгом: она меня ненавидит. Полагаю, ее пригласят на свадьбу. – Доминика стучит кулаком о ручку кресла. – Я боролась всю жизнь. А эта маленькая идиотка в двадцать лет станет женой одного из самых богатых людей Франции. Она будет еще молода, когда он сдохнет, оставив ей половину своего состояния. Это, по-твоему, справедливо?
– Где она есть, справедливость? Послушай, ты всего добилась сама, это прекрасно. Тебе никто не был нужен. Значит, ты сильная. Покажи им свою силу, покажи, что тебе плевать на Жильбера…
– Ты считаешь, что всего добиться самой – это прекрасно! Ты не знаешь, каково это. Что приходится делать, что выносить, особенно женщине. Всю жизнь я терпела унижения. С Жильбером… – Голос Доминики дрожит. – С Жильбером я чувствовала себя защищенной, спокойной, наконец-то спокойной после стольких лет…
Она говорит таким голосом, что Лоранс тянет к ней. Надежность, покой. Ей кажется, что она наконец поняла сущность Доминики, столь яростно скрываемую.
– Доминика, дорогая, ты должна гордиться собой. Не чувствовать себя униженной никогда. Забудь Жильбера, он не заслуживает твоих сожалений. Конечно, это трудно, тебе понадобится время, но ты справишься…
– По-твоему, это не унизительно – быть выброшенной на свалку, как старая калоша? Ах, так и слышу, как они смеются.
– Смеяться тут не над чем.
– А они будут.
– Значит, они глупы. Не думай о них.
– Я не могу. Ты не понимаешь. Ты вроде своего отца, витаешь в облаках. А я живу, живу с этими людьми.
– Не встречайся с ними.
– А с кем мне встречаться? – Слезы начинают течь по бледному лицу Доминики. – Быть старой само по себе ужасно. Но я думала, что Жильбер будет со мной, всегда. И вот – нет. Старая, одинокая: это чудовищно.
– Ты не старая.
– Скоро буду.
– Ты не одинока. У тебя есть я, мы.
Доминика плачет. Под маской скрывалась женщина из плоти и крови, имеющая сердце, чувствующая, что стареет, страшащаяся одиночества; она шепчет:
– Женщина без мужчины – одинокая женщина.
– Ты встретишь другого. А пока у тебя есть твоя работа.
– Работа? Ты думаешь, она мне что-нибудь дает? Раньше – да, потому что я стремилась чего-то добиться. Теперь добилась и спрашиваю себя: чего именно?
– Того, чего хотела. У тебя совершенно незаурядное положение, увлекательная работа.
Доминика не слушает, уставившись в стену перед собой.
