Доминика подчиняется. Она говорит чужим голосом. Жильбер позвонил в десять часов, она думала, что пришел консьерж, открыла. Патриция немедленно бросилась к Жильберу, выплакаться у него на груди. Люсиль кричала. Он захлопнул дверь ногой. Патрицию он гладил по волосам, нежно успокаивал, а ее тут же, в передней, оскорбил, дал пощечину, схватил за ворот голубого пеньюара и поволок в спальню. Голос Доминики пресекается, она икает.
– Мне остается только умереть.
Что произошло на самом деле? Голова Лоранс пылает. В разоренной комнате – неубранная постель, разорванный пеньюар, разбросанные цветы – она видит Жильбера, его крупные холеные руки, злое лицо, слегка заплывшее жиром. Как он посмел? А что могло ему помешать? Ужас хватает Лоранс за горло, ужас от сознания того, что произошло в Доминике за эти несколько мгновений. Все прелестные картинки полетели к черту, их уже никогда не восстановить. Лоранс охотно приняла бы сама транквилизатор, но нет, ей сейчас необходима ясная голова.
– Какой скот! – говорит она. – Все они скоты.
– Я хочу умереть, – шепчет Доминика.
– Успокойся! Нечего плакать, это доставило бы ему слишком большое удовольствие, – говорит Лоранс, – умой лицо, прими душ, оденься, выйдем.
Жильбер понял, что пронять Доминику можно только одним способом: унизить ее. Удастся ли ей подняться? Было бы легче, если бы Лоранс могла обнять ее, погладить по голове, как Катрин. Самое мучительное, что к жалости примешивается гадливость, точно она жалеет раненую жабу, не решаясь к ней прикоснуться. Ей отвратителен Жильбер, но и мать тоже.
– Сейчас он все рассказывает Патриции и Люсиль.
– Ну нет. Поколотил женщину, тут гордиться нечем.
– Он гордится: будет повсюду хвастать. Я его знаю…
– Он не сможет объяснить, чем это было вызвано. Ты сама вчера мне сказала: не будет же он трезвонить всему свету, что спал с матерью своей невесты.
– Паскуда! Она показала ему мое письмо!
Лоранс смотрит на мать с изумлением:
– Но, Доминика, я же тебе сказала, что она покажет.
– Я не поверила. Я думала, что ей станет противно и она порвет с ним. Она должна была так поступить из уважения к матери: промолчать и порвать. Но она нацелилась на денежки Жильбера.
Годами люди были для нее препятствиями, которые надо устранить, и она брала верх над ними; в конце концов она забыла, что у других есть собственные расчеты, что они могут и не подчиниться ее планам. Слепая истеричка, комедиантка. Всегда кому-нибудь подражала, не умея выработать собственную систему поведения. Ее принимают за женщину рассудочную, волевую, дельную…
– Одевайся, – повторяет Лоранс. – Надень темные очки, я отвезу тебя позавтракать куда-нибудь за город, где можно быть уверенным, что никого не встретишь.
– Я не голодна.
– Тебе полезно поесть.
Доминика идет в ванную комнату. Транквилизатор подействовал. Она молча приводит себя в порядок. Лоранс выбрасывает цветы, подтирает воду, звонит на работу. Она усаживает мать в машину. Доминика молчит. Большие темные очки подчеркивают бледность кожи.
Лоранс выбрала ресторан на холме, весь из стекла, пейзаж парижских окрестностей открывается как на ладони. В глубине зала какой-то банкет. Место дорогое, но не элегантное, знакомые Доминики здесь не бывают. Они садятся за столик.
– Я должна предупредить мою секретаршу, что не буду сегодня, – говорит Доминика.
Она удаляется, слегка сутулясь. Лоранс выходит на террасу, которая господствует над равниной. Вдалеке белеет Сакре-Кёр, черепицы парижских крыш блестят под ярко-голубым небом. В такие дни весенняя радость пробивается сквозь декабрьский холод. Птицы поют на голых деревьях. Внизу, по автостраде, бегут, посверкивая, машины. Лоранс замирает. Время внезапно останавливается. За этим гармонически завершенным пейзажем – дороги, скопления городских кварталов, деревушки, машины, которые куда-то торопятся, – проступает нечто, и эта встреча так ее волнует, что забываются заботы, тревоги: Лоранс вся – ожидание, без начала и конца. Поет невидимая птица, обещая грядущее обновление. Розоватая полоса тянется над горизонтом, и Лоранс забывается на долгое мгновение, охваченная таинственной душевной смутой. Потом она приходит в себя на террасе ресторана, ей холодно, она возвращается к своему столику.
Доминика садится рядом. Лоранс протягивает ей меню.
– Я ничего не хочу.
– Выбери все же что-нибудь.
– Выбери сама.
Губы Доминики дрожат; чувствуется, что у нее нет сил. Она говорит униженно:
– Лоранс, не говори об этом никому. Я не хочу, чтоб знала Марта. И Жан-Шарль. И твой отец.
– Разумеется, не скажу.
У Лоранс сжимается горло. В ней поднимается волна участия к матери, хочется ей помочь. Но как?
– Если б ты знала, что он мне говорил! Это чудовищно. Это чудовищный человек.
За темными очками накипают две слезы.
– Перестань. Запрети себе думать об этом.
– Не могу.
– Уезжай. Поставь на этом крест. Заведи любовника.
Лоранс заказывает омлет, камбалу, белое вино. Она знает, что ей придется часами повторять одно и то же. Она готова к этому. Но она вынуждена будет в конце концов оставить Доминику. И что тогда?
