– Но при чем тут папа? Ты могла найти человека более блестящего, – сказала я, подчеркнув последнее слово.
– Блестящего? В сравнении с Жильбером никто не будет блестящим. Все сочли бы, что я удовлетворилась эрзацем. Твой отец – другое дело. – По ее лицу пробежало мечтательное выражение, прекрасно сочетавшееся с гиацинтами и примулами. – Супруги, вновь обретшие друг друга после многих лет раздельной жизни, чтобы встретить вместе надвигающуюся старость: возможно, люди удивятся, но посмеиваться не будут.
Я не была в этом столь же уверена, как она, но теперь я поняла подоплеку. Надежность, респектабельность – вот в чем она нуждается в первую очередь. Новые связи отбросили бы ее в ранг доступных женщин; а мужа найти нелегко. Я уже видела роль, в которой она намеревалась выступать: женщина, сделавшая карьеру, пользующаяся успехом, но отказавшаяся от легкомысленных радостей ради иных – более тайных, глубоких, интимных.
И папа согласился? Лоранс поехала повидаться с отцом в тот же вечер. Квартира одинокого мужчины, которую она так любила, газеты и книги, набросанные в беспорядке, аромат старины. Почти тотчас она спросила, стараясь улыбаться:
– Доминика рассказывает, что вы будете снова вместе. Это правда?
– Как это тебе ни покажется невероятным, да. Так-то!
Вид у него был немного смущенный: он вспомнил, что говорил о Доминике.
– Да, признаюсь, мне это кажется невероятным. Ты так дорожил одиночеством.
– Никто не заставляет меня отказаться от него, если я поселюсь у твоей матери. Квартира у нее большая. Разумеется, в нашем возрасте оба мы нуждаемся в независимости.
Она выдавила из себя:
– Я считаю, что это хорошая мысль.
– Думаю, да. Я веду слишком замкнутый образ жизни. Нужно все-таки сохранять контакт с людьми. А Доминика стала более зрелой; знаешь, она понимает меня куда лучше, чем раньше.
Они поговорили о том о сем, вспомнили Грецию. Вечером, после обеда, ее стошнило; назавтра она не поднялась с постели, на следующий день тоже; она была сражена лавиной картинок и слов, непрерывно мелькавших у нее в голове и бившихся между собой, точно малайские крисы[34] в запертом ящике (откроешь – полный порядок). Она открывает ящик. Просто я ревную. Эдипов комплекс, не ликвидированный вовремя: мать в роли соперницы. Электра, Агамемнон. Не потому ли меня так взволновали Микены? Нет. Нет. Чушь. Микены красивые, меня тронула красота. Ящик заперт, крисы бьются. Я ревную, но главное, главное… Она дышит слишком часто, задыхается. Значит, неправда, что он владеет мудростью, радостью, что ему хватает внутреннего света! Она упрекала себя в неумении раскрыть секрет, а секрета-то, может, и вовсе не было. Вовсе не было: она поняла это в Греции. Она РАЗОЧАРОВАЛАСЬ. Слово пронзает, как кинжал. Она зажимает платок между зубами, точно желая помешать крику, хотя кричать не в силах. Разочаровалась. У меня есть для этого основания. «Ты не можешь вообразить, какое это ему доставило удовольствие!» А он: «Она понимает меня куда лучше, чем раньше». Он был польщен. ПОЛЬЩЕН. Это он, который смотрел на мир сверху вниз, с просветленной отчужденностью, он, который познал тщету всего и обрел душевный покой по ту сторону отчаяния. Он, непримиримый, будет выступать по тому самому радио, которое обвинял в лживости и лакействе. Он не принадлежит к другой породе. Мона сказала бы: «Какого черта! Они похожи как две капли воды».
Она задремала в изнеможении.
Когда открыла глаза, рядом сидел Жан-Шарль.
– Милая, совершенно необходимо, чтобы ты согласилась повидать доктора.
– Зачем?
– Он поговорит с тобой, поможет тебе понять, что происходит.
Она вскакивает:
– Нет, ни за что! Я не дам копаться во мне. – Она кричит: – Нет! Нет!
– Успокойся.
Она снова падает на подушки. Они заставят ее есть, принудят проглотить все. Что все? Все, от чего ее тошнит: собственную жизнь, жизнь всех остальных, все их мнимые любви, денежные истории, вранье. Они излечат ее от отказов, от отчаяния. Нет. Почему нет? Если крот откроет глаза и увидит, что кругом черно, какой ему от этого прок? Закрыть глаза. А Катрин? Ей тоже приколотить веки? «Нет!» – она закричала вслух. Только не Катрин. Я не позволю, чтобы с ней сделали то, что со мной. А что из меня сделали? Женщину, которая никого не любит, не чувствительна к красоте мира, не способна даже плакать, женщину, от которой меня рвет. Нет, она должна немедленно открыть глаза Катрин, может, луч света пробьется к ней, может, она выкарабкается… Откуда? Из этого мрака. Невежества, равнодушия. Катрин… Внезапно она поднимается.
– С ней не сделают того, что со мной.
– Успокойся.
Жан-Шарль берет ее за руку, в глазах у него смятение, точно ему хочется позвать на помощь; властный, уверенный в себе, он пугается при малейшей неожиданности.
– Не успокоюсь. Не хочу врача. Я больна от вас и выздоровею сама, потому что не уступлю вам. Катрин я не уступлю. Со мной покончено, меня обработали раз и навсегда. Но Катрин не искалечат. Не хочу, чтобы она лишилась подруги; хочу, чтобы она провела каникулы у Брижит. И к психологу она больше не пойдет.
