– Очень хорошо, мне кажется, – сказал Жан-Шарль. – Психолог хочет, чтобы ты созвонилась с ней как можно скорее.
– Ладно.
Я поговорила с Катрин; Брижит пригласила ее провести вместе пасхальные каникулы, у них дом на озере Сеттон. Я разрешу? Да. Она так и думала, она очень рада. С госпожой Фроссар они в хороших отношениях: Катрин у нее рисует или играет в разные игры, не скучает.
Может, это и классика: соперничество матери и психиатра, меня, во всяком случае, это не миновало. Я дважды встречалась с госпожой Фроссар, без всякой симпатии: любезна, вид знающий, вопросы задает толково, быстро фиксирует и классифицирует ответы. Когда я с ней рассталась после второго свидания, она знала о моей дочери почти столько же, сколько я. Перед отъездом в Грецию я ей позвонила, она мне ничего не сказала; лечение едва началось. «А сейчас?» – думала я, звоня ей. Я приготовилась к отпору, ощетинилась, выставила колючки. Она, казалось, не заметила этого, бодрым голосом изложила мне ситуацию. В целом Катрин эмоционально вполне уравновешенна; она безумно любит меня, очень любит Луизу; отца – недостаточно, нужно, чтобы он постарался это преодолеть. В ее чувствах к Брижит нет ничего чрезмерного. Однако, поскольку та старше и рано развилась, она ведет с Катрин разговоры, которые вызывают у нее тревогу.
– Но Брижит мне обещала, что будет осторожна; это очень честная девочка.
– Не можете же вы требовать от двенадцатилетнего подростка, чтобы она взвешивала каждое слово. О чем-то она, возможно, и умалчивает, но остальное рассказывает, а Катрин болезненно чутка. В ее рисунках, ассоциациях, ответах бросается в глаза встревоженность.
По правде говоря, я знала. Понимала и без мадам Фроссар, что потребовала от Брижит невозможного: дружба нуждается в откровенности, в душевных излияниях. Не было иного способа, как прекратить встречи, именно этот вывод и сделала мадам Фроссар. В данном случае речь не шла об одной из тех неодолимых детских страстей, когда грубое вмешательство опасно. Если тактично положить конец частым свиданиям, Катрин не будет потрясена. Я должна устроить так, чтобы они пореже видели друг друга в те несколько месяцев, что остались до летних каникул, а в будущем году оказались в разных классах. Было бы также неплохо найти моей дочери других подруг, пусть у них интересы будут более детские.
– Видишь! Я был прав, – сказал Жан-Шарль с триумфом. – Катрин свихнулась из-за этой девочки.
Я и сейчас слышу голос, вижу Брижит с булавкой в подоле: «Здравствуйте, мадам»; у меня перехватывает дыхание. Дружба – это сокровище. Будь у меня подруга, разве я лежала бы сейчас пластом? Я бы с ней разговаривала.
– Прежде всего мы не отпустим ее на пасхальные каникулы.
– Она будет в отчаянии.
– Ничуть, если мы предложим ей что-нибудь заманчивое.
Жан-Шарль загорелся – Катрин не могла оторваться от фотографий, привезенных мною из Греции; прекрасно, мы покажем им с Луизой Рим. А по возвращении нужно будет придумать занятия, которые ее поглотят: спорт, танцы. Лошадь! Вот гениальная мысль – даже в эмоциональном плане. Заменить подругу лошадью! Я спорила. Но Жан-Шарль был непоколебим. Рим и уроки верховой езды.
Катрин пришла в замешательство, когда я заговорила о Риме: «Я обещала Брижит; она огорчится».
– Она поймет. Поездка в Рим – такое не каждый день случается. Тебе разве не хочется?
– Я хотела поехать к Брижит.
Она расстроена. Но Рим ее увлечет, сомнений нет. О подруге и не вспомнит. Немного изобретательности, и к будущему году она ее забудет начисто.
Горло Лоранс сжимается. Жан-Шарлю не следовало потом выносить на публику всю эту историю с Катрин. Предательство, насилие. Что за романтизм! Но какой-то стыд душит ее, точно она сама – Катрин, услышавшая ненароком их разговор. Отец, Марта, Юбер, Жан-Шарль – все они обедали у Доминики. (У мамы появился вкус к семейным торжествам! Чего только не бывает! А как папа галантен с ней!)
– Сестра рассказала мне о совершенно аналогичном случае, – сказал он. – Одна из ее учениц в четвертом классе подружилась с девочкой постарше, мать которой была с Мадагаскара. Ее мироощущение совершенно изменилось. И характер тоже.
– Их разлучили? – спросила я.
– Вот этого не знаю.
– Если советуешься со специалистом, следует считаться, как мне кажется, с его рекомендациями, – сказала Доминика. – Ты согласен? – почтительно спросила она у папы, точно придавала огромный вес его мнению.
Я понимала, что ее трогает его внимание: она так нуждается в уважении, дружбе. Меня коробило только, что он клюнул на ее кокетливые уловки.
– В этом есть логика.
Какой нетвердый голос! А в Дельфах, когда мы смотрели на танцующую девочку, он был согласен со мной.
– На мой взгляд, проблема в другом, – сказала Марта. Она повторила, что ребенок не может жить в мире без Бога. Мы не имели права лишать Катрин утешения, которое дает религия.
Юбер ел молча. Вероятно, продумывал сложную операцию по обмену какого-нибудь брелока для ключей – его новая придурь.
– Но ведь иметь близкую подругу так важно! – сказала я.
– Ты прекрасно обошлась без нее, – ответила мне Доминика.
