Белым лепестком
над бездною кружусь, а глубоко
течёт меж скал холодною рекой
мой былой покой.
Груз привычных дум,
как камень тянет вниз туда, где шум
реки холодной глушит голоса.
И, закрыв глаза,
Брошусь в водопад,
пусть даже на авось и наугад,
чтоб, выбравшись из пропасти одной,
пасть на дно иной.
Дайте мне вина!
Пусть чаша им не до краёв полна.
Я знаю, где-то там, среди вершин –
глиняный кувшин.
Тихая вода
пришла на смену бешеным годам.
Чуть сгладила крутые берега
тёплая река.
Нахлебавшись всласть,
и новой бездны различая пасть,
шепчу без сил, страшась туда упасть:
кто мне руку даст?
Давайте чтению учиться,
Чтобы в последствии прочесть,
Не опасаясь ошибиться,
Другим написанную весть.
И жёлтым светом светофора
Уравновесить без труда,
Как пешехода и шофёра,
Зелёный с красным навсегда.
Давайте поворчим незлобно,
Уподобляясь старикам.
Прикрывшись возрастом преклонным,
Поучим жить других слегка.
Давайте письма увлечений
Прошедших на костре большом
Единым общим отреченьем
Без сожаления сожжём.
И их оплакивать не станем,
И пеплом жирным посыпать
Не будем головы, оставив
Другим на счастье уповать.
Давайте на автомобиле
Рванём сквозь ночь, рассеяв тьму
Туда, где нас всегда любили.
За что? Ей – богу, не пойму.
Кто-то, о ком ты мечтала давно,
Грезила сладко в немом упоеньи,
Вдруг твоей спальни откроет окно
И упадёт пред тобой на колени.
Сердце забьётся в девичьей груди,
И перехватит дыханье от взгляда,
Если шепнёт тебе: «Не уходи!
Слышишь, родная, не бойся, не надо».
Ты ж, улыбнувшись, обнимешь сильней
Друга желанного в страстных объятьях.
Вздрогнешь, бедром прислонившись к стене,
На пол уронишь ненужное платье.
Тенью безумной при свете свечи,
Превозмогая истомы приливы,
Робко попросишь его: «Не молчи!
Я хочу слышать твой голос, любимый!»
И захлебнёшься пьянящей волной,
Судорог неги не зная прекрасней.
К телу другому прижмёшься спиной,
Вся в его голосе, вся в его власти.
Тот, о котором мечтала во сне,
После, уставшей от неги и ласки,
Будет тебе напевать в тишине
Милые, добрые, светлые сказки.
32.
Хэн. Постоянство.
Он был убит отточенною шпагой во времена дуэлей и поэтов.
Лежал в траве, зажав рукою рану, и думал: помолиться или нет?
Ему как раз убийцы секунданты доставили священника глухого.
Тот говорил: «Покайся, сын мой, грешен!» А он ответил: «Падре, ни к чему.
Я был живым в отличие от многих, любил вино, пил женщин, балагурил.
Над лживым обывателя смиреньем глумился постоянно от души.
Завистники лупили в переулках и на дуэли вызывали часто.
К позорному столбу тяжёлой цепью не раз меня приковывал палач.
Мы с вами – птицы разного полёта. Вам – церковь, пища жирная да пиво.
А мне – поля и площади во градах с толпою, рукоплещущей стихам.
Теперь, видать, своё отбалагурил. Живите мирно, без занозы в ж…»
Сказал и умер, унося с собою всё то, что не напишет никогда.
33. Дунь. Бегство.
Эй, кто там канючит перо и бумагу? Чего тебе надо, непризнанный наш?
Нет, я не диктую свои мемуары. Откуда ты взялся, нахальный такой!
Какой-то взъерошенный, в жёлтом костюме… Упёрся рогами и сладко поёт.
Я из-за тебя опоздаю на встречу! Мне было назначено вечером в пять.
Эй, кто там помчался за водкой и хлебом? С ума посходили?! А ну-ка домой!
Какой такой праздник? Чего годовщина? Вот ноги свяжу, далеко не сбежишь.
Стихи сочиняешь. А мне что за дело? Я читывал ваши дрянные стишки.
«Любовь будет вновь» – удивил озареньем! Сиди и воспитывай волю, п…пиит.
Да что-то ты грустный и бледный какой-то. Сходил бы проветрился, я разрешу.
А то в туалете, подлец, всю бумагу своими каракулями исписал
А что это там у тебя за спиною? Ах, муза тебе подарила крыла!
Постой же! Ну вот, улетел восвояси. Ох, жалко юродивого, пропадёт.
34.
Да-чжуань. Мощь великого.
Был молод и упрям пленённый раб. За это в гладиаторскую школу
Его продали за хороший куш, что на потеху публике издох.
И он терпел надсмотрщиков-собак. Сжав зубы, всё ж старательно учился
Коротким гладиаторским мечом взрезать своим противникам живот.
О, сколько раз во сне перебирал он планы грандиозного восстанья,
Но средь других рабов не отыскал достойного доверия его.
А время шло. И не было ему средь гладиаторов и близко равных.
Хоть пеший, хоть на быстрой колеснице он выходил живым с песка арен.
И осознал вольнорождённый раб, что на арене проклятого Рима
Он только тем и сможет отомстить, что не убьёт отныне никого.
Когда кровавой бойней опьянён, чуть не пронзил единственного друга,
Опомнился, с колен его поднял, и в публику свой гладиус швырнул.
35.
Цзин. Восход.
Что тебя не всегда понимают, ты твердишь, сам себя будоража.
Просто время твоё не настало. Потерпи пару тысячелетий.
Погружённый во внутренний космос, ты достиг апогея безмолвий.
Но когда-нибудь, всласть намолчавшись, снова голос свой дивный разбудишь.
Люди станут внимать твоим песням, доверяя без ограничений.
Окрылённый всеобщим признаньем укорять ты себя перестанешь.
