Но паря в облаках эйфории, помни лживость придворных улыбок.
И спаси тебя бог петь фальшиво тем, без чести и слуха, в угоду.
Раз востребован кем-то ты, значит, есть талантам твоим приложенье.
Вот и радуйся, если артистом сам себя средь других величаешь.
А закончатся песни и годы – уходи без прощальных оваций.
Хуже нету судьбы для артиста, чем служить золотым пустоцветом.
Глупо мнить себя неуязвимым. С высоты паденье неизбежно.
Нужно научиться всем на благо с мужеством переносить удары.
А ещё, я знаю, очень важно, чтобы кто-то был с тобою рядом.
Тот, кто и в позорном пораженьи о твоём величии напомнит.
В стане южных варваров, где солнце падает стремглав во мглу бессилья,
Потеряешь собственную гордость, нисходя к обычаям дикарским.
Потеряешь и покой, и веру, и по праву занятое место.
Меж огней безропотною требой проползёшь, дрожа от омерзенья.
Как же жалки были те победы, коими ты прежде упивался.
Им сейчас в изгнании постылом даже места нет в воспоминаньях.
Потому, что ныне невозможно сравнивать без боли и унынья
То, что было с тем, что с нами стало. Глупости и слабости итоги.
37.
Цзя-жэнь. Домашние.
Красавец гусар, поручик в отставке, уставший от битв и ночных кутежей,
Женился на вдовушке в самом соку и с нею осел в наследной усадьбе.
Жена молодая, отличной хозяйкой и нежной подругой ему приходясь,
Во всём угождала, чего б не спросил. И вскоре гусар наел себе пузо.
С женою был ласков и трепетно нежен. А слуг в чёрном теле держал отставной.
Было, как бровью чуток поведёт… Суров, что твой поп, с утра не принявший.
В таком благоденствии жили чудесно. Плодили детишек: что год, то малой,
На тройке катались к соседям на чай – чистейшей воды деревенские баре.
И в друг прискакал посыльный с пакетом: мол, ваше блародье, сам царь-государь
Вас жалует званием статский советник. Извольте прибыть в столицу на службу.
Подумал гусар. В домашнем халате по тихим аллеям полдня погулял.
Потом отписал в министерство отказ и, трубку набив, занялся пасьянсом.
38. Куй. Разлад.
Стояла маленькая девочка на берегу большой реки,
прижав к себе игрушку мягкую, чтобы собой её укрыть
От бури, силу набирающей, не разбирающей дорог.
Стояла маленькая девочка и даже плакать не могла.
Вокруг неё опять вселенная в который раз сошла с ума.
Свихнулось небо злыми тучами, вулканом вздыбилась земля.
И в этом первородном хаосе, игрушку спрятав под кустом,
смотрела маленькая девочка на бой взбесившихся стихий.
Сил детских, даже пожелай она, не хватит разогнать грозу.
Слезой огонь не успокоится, и словом волны не унять.
Сидит она, почти привыкшая, как мудрый маленький божок,
и куклу на руках баюкает: «Не бойся, доченька, не плачь».
А небо молниями дыбилось, хлестало смерчем по земле,
в ответ цунами огрызавшейся, плескавшей лавой в высоту.
И только маленькая девочка с игрушкой мягкой на руках
среди вселенского безумия одна сидела у реки.
По-детски мудрая и стойкая, ждала, когда минует шторм,
и так уснула рядом с куклою. Спала и видела во сне
Что ураган сменился дождиком, земля полями расцвела,
и солнышко лучами тёплыми соединило мощь стихий.
Не могут вечно биться в ярости земля и небо: кто кого.
Когда-нибудь они помирятся, когда-нибудь они поймут,
Что эта маленькая девочка всем сердцем любит их двоих.
Как ни суди, а папы с мамою во всей Вселенной лучше нет.
Нужно быть храбрым безумцем или последним глупцом,
Чтобы, завидев опасность, сразу же лезть на рожон.
Песню чужую пропела падающая стрела,
В чью-то холодную руку вложенная не тобой.
Сколько бы ты не скитался, твёрдо уверен в одном:
Нет неприступнее замка, чем возведённый в душе.
У золотых барбаканов ждёт вражьих воинов тьма.
Спрячь меч в узорные ножны, голубя вышли к друзьям.
Пусть поспешат на подмогу, пусть не щадят лошадей.
Замок почти что захвачен. Вскоре погибнем и мы.
Недруги жаждут сокровищ, рыщут в подвалах, как псы.
И невдомёк им, что злато в наших сокрыто сердцах.
Ты спросила разрешенья робко и слегка смущённо.
Разве есть на свете кто-то, кто ответил бы отказом?
Не стесняйся своих линий, красоты своей не бойся,
Мир к ногам твоим положат миллион мужчин влюблённых.
Отчего ж тоскливо смотришь в чащу леса, где дикаркой,
Чистой нимфою лесною прожила семнадцать вёсен?
Просто ты пока не знаешь, что уже из стран заморских
С крошкой-туфелькой хрустальной принц плывёт на каравелле.
Красотой твоей сражённый он в шелка тебя оденет.
Будет знать твоё лишь имя, и дышать одной тобою.
Поклонись, прощаясь, лесу. Он тебя поймёт, он мудрый.
И плыви на каравелле с принцем в сказочные страны.
При убывающей луне оскал не виден. Но всё ж когтями по спине полночный вой.
Когда появится кроваво-красный месяц, не дай вам бог бродить по лесу одному.
А если полная луна уравновесит чутьё звериное и человечью плоть,
Скорей серебряные пули отливают, на окнах ставни закрывают, торопясь.
Кому звериную природу не осилить, уже смирились с новым приступом и ждут,
