Про себя же подумал: «Могли бы встретиться и не так. Счастливые оттого, что выжили. И вместе с Ниной Степановной. Могло ведь это все быть. Много добра делали наши солдаты совсем чужим людям, вчерашним врагам. А вот и такое случается, как у нас случилось».
Он посидел минуту молча и порывисто встал. Будто Кадова и не было рядом. Думая о своем, забыл было о нем. Но тут же увидел его, тяжело переступил с ноги на ногу.
Был какой-то миг, когда они оба молчали. А может, Кадов что-то и говорил…
Кадов секунду посидел и тоже встал. Он не понимал Николая Сергеевича. И потому, разговаривая с ним, был уязвлен, испытывал унижение.
Чтобы сгладить неловкость, Николай Сергеевич улыбнулся примирительно.
— Сложная жизнь, — сказал он, вроде бы даже сочувствуя Кадову.
— Вы полагаете, что меня Володя не признает? — спросил Кадов.
— А вы догадываетесь почему? Вы для него… иностранец.
Кадов изменился в лице, отступил на шаг.
— У Володи все мое: и характер, и внешность, — сказал Николай Сергеевич. — А вы хотите объявить себя его отцом. Попадете в смешное положение. Да вам Володя и не нужен.
— Я бы хотел пожать вашу руку, Николай Сергеевич, — сказал неожиданно Кадов.
И Николай Сергеевич поверил было в искренность слов Кадова. Он принял их за согласие его покончить с этим вопросом.
— Рад, что вы меня поняли. Вот моя рука.
Они разошлись.
И как-то сразу встреча с Кадовым выпала из его головы. Он подумал, что Ольга беспокоится и ждет его. Спросит о разговоре, а ему и рассказать будет нечего. Или наоборот — много надо рассказывать. Но о Кадове действительно нечего. Показал себя и ушел, уверившись, что может быть спокоен.
Но тут же каким-то чувством уловил злую улыбку Кадова за спиной у себя. Он уходил счастливым, как уходят от правосудия неуличенные преступники.
Кадов определенно кого-то ему напоминал…
На сердце осела горечь, зародилась тревога. Зародилась не сразу, а когда Кадов ушел, скрылся из глаз. Тревога была не такой, какую он испытывал до встречи с Кадовым. Сейчас Николай Сергеевич определенно знал, что Кадова надо опасаться. Виделся и все время вызревал, переходил в память угаданный подстерегающий взгляд Кадова. Взгляд затаенный, мстительный. Такой взгляд бывает у него наедине с самим собой. Так Кадов глядит из темноты, не подозревая, что его видят.
Ольге он ничего определенного не мог сказать о разговоре с Кадовым. Все дело было не в разговоре, а в том, что оставалось на душе после разговора.
— Ему, по-моему, просто хочется поглумиться. И надо мной, и над всеми другими. Заодно — а может, прежде всего — над Шадровыми, — сделал вывод Николай Сергеевич. И этим выводом усилил свое опасение, что Кадов никого не оставит в покое. Будет донимать своей назойливостью Нину Степановну. Ему не дает покоя уязвленное самолюбие. Никто иной, а вроде бы как он сам, Кадов, оказался в дураках, в смешном положении.
Эти неприятные раздумья о Кадове были оттеснены другими событиями. Позвонил Федор Ильич и напомнил, что им предстоит еще встреча.
У Николая Сергеевича возникло предчувственное подозрение о неслучайном совпадении событий — минувшей встрече с Кадовым и звонком следователя.
На другой день он пришел в назначенный час к Федору Ильичу.
Федор Ильич вызвал в кабинет подследственного. Предложил ему сесть на стул, поставленный посреди комнаты.
Вызванному было под семьдесят. А может, и больше. Редкая проседь в густых еще волосах. Светлых, почти таких, какими они угадывались на фотографии. Лицо свежее, глаза чистые. Мало тронуло этого человека время. И Николай Сергеевич усомнился было: «Тот ли это?..» Но что-то было уже и уловлено…
Следователь назвал Николая Сергеевича свидетелем и спросил, известна ли ему личность вызванного гражданина?
Николай Сергеевич знал, кого он должен опознать. Надо было увериться. И он медлил, вглядывался, вспоминая приметы.
На фотографии было больше схожести с тем, кого он встретил школьником на улице в Озерковке в морозный январский день. На фотографии было только лицо. Он лицо и разглядывал. А то, что человек был в овчинном полушубке кустарной выделки, в мохнатой бараньей шапке с опущенными ушами, — все это Николай Сергеевич видел памятью. А сейчас перед ним сидел живой человек. В пиджаке, в бежевой рубашке с галстуком. Бегали глаза, двигались челюсти, будто что-то медленно человек дожевывал. Когда Николай Сергеевич глядел на фотографию, то лишь догадывался о жестах, движениях рук человека в полушубке. Как он шел рядом, наклонялся, говорил вкрадчиво. Схватил за подбородок…
А этот сидел, глядел перед собою, ни на кого. Взгляд, как выплеснутая ртуть, ускользал. Руки на коленях не двигались, а как бы судорогой подергивались. Человек был безучастен, надменен и циничен.
— Если можно, пусть он встанет, — обратился Николай Сергеевич к следователю.
— Встаньте, подследственный, — сказал Федор Ильич.
И подследственный послушно встал. Вежливо улыбнулся. Поглядел на Николая Сергеевича, желая сделать свидетелю приятное. «Пожалуйста, — говорил его вид, — я весь к вашим услугам».
