— Да, — ответил Николай Сергеевич.
Через две недели Володя выписался из больницы. Гипс не сняли. Левая рука была на перевязи, и он прыгал по комнате с одним костылем, который ему сделал Нил Покладов. Выходил и на улицу. Его тяготила своя беспомощность и внимание к нему домашних.
Николай Сергеевич так все и не мог поговорить с ним наедине. Сказал только, что звонил, что мать и бабушка волнуются. Хотели было приехать, но трудно выбраться.
Неотвязно звучали в голове слова Нины Степановны: «Пусть меня любит Володя». И теперь мучил вопрос: правдой было то, что он ответил ей за Володю, или неполной правдой? Наверное, правдой. Но это надо было заметить, а заметить было не просто. Володя старался внешне не проявлять своих чувств к матери и не говорил ничего о ней. Был приучен к суровой сдержанности самой же Ниной Степановной. Эта сдержанность и подавляла у сыновей, особенно у Володи, желание высказывать свои чувства. Тут была виновата жизнь. Так жестко она сложилась не у одной Нины Степановны. И Николаю Сергеевичу Нина и Миша тоже как-то стеснялись высказывать свои чувства и думы. Они порой угадывали неясные для них мучительные переживания его. Но он не открывался. Это и не подпускало их к сердцу отца. Он и сам все понимал. Страдал. Но преодолевалось такое в себе с трудом. С матерью отношения у Нины и Миши были другими.
Иногда на Николая Сергеевича, как вот и на Нину Степановну, находили мысли, что сын и дочь не любят его. Ольга сказала ему как-то к слову: «Ты не думай, они тебя очень любят. Но будь пооткрытей с ними, пообщительнее».
Что-то похожее происходило и с Ниной Степановной, замыкающее ее душевность. И это мешало Володе и Вите быть доверительно близкими с ней. С бабушкой такая душевная близость у них была.
Они остались вдвоем на веранде. Николай Сергеевич спросил Володю:
— Ну как дома, что мать и бабушка пишут?
— Мама, известно, расстраивается, плачет. Бабушка это в письме дописала. Уж лучше бы приехала, убедилась.
— Ну это все матери так, — сказал Николай Сергеевич. — А вы, дети, порой незаметно обижаете их… Невниманием. Может, тут и не вина детей. Но ты-то будь, Володя, поласковее к матери. Не стесняйся лишнее теплое слово сказать. И нас не стесняйся, наоборот. Она в этом очень нуждается, в твоем слове. Ей мало душевного внимания выпало. Порой ей может показаться, что ты ее не очень любишь. А вам с Витей есть за что любить мать.
— Я ее люблю, отец, — сказал Володя. Зарделся, будто признавался в чем-то стыдном.
— Я вижу. Но надо, чтобы и мать чувствовала… Я всю жизнь испытываю тоску, что не высказал матери свою сыновнюю любовь. Вины моей тут нет, но все равно… Время было такое, когда ты родился. Все вверх дном. Многого и не понять теперь. Вот такой случай был. В Волгоград приехал ветеран Сталинградской битвы. Долго собирался и выбрался. На том месте, где была его огневая точка, гостиница. Он в этой гостинице и поселялся. А тут приезжают спортсмены. Наверное, многие из них сыновья фронтовиков, может, и сталинградцев. Того ветерана выгоняет из номера вкусивший славу паренек. «Пойми, сынок, я же тут воевал, ранен был. Как же ты меня гонишь, куда?..» Но где там понять. Так-таки и выгнали старика.
— Этого негодяя надо бы… и близко к спорту не подпускать, — высказал в гневе Володя.
— Надо, чтобы он понял, почему стал спортсменом. Почему в почете и почему родился. Главное, пожалуй, почему родился. Этому ветерану он обязан всем… Вот в чем дело, Володя. Вы-то с Витей другие. Благодаря матери и бабушке другие. Она у вас святая, ваша мать. Участница войны. Как и многие матери. Без них, без таких матерей, труднее было бы одолеть врага. Да и немыслимо.
Николай Сергеевич улыбнулся Володе.
— Мне вот все кажется, Володя, — сказал он ему, — что ты один из тех парней, с которыми мы бои прошли. Вот ты попал в беду на озере, а я перебрал в памяти все случаи, когда товарищи пропадали.
Николай Сергеевич почувствовал, что Володя ждет еще каких-то объяснений. Сказал, думая, что угадывает мысли его:
— С твоей матерью, сын, у нас все было хорошо. Ну а там… Помимо нас так вот нескладно вышло. Но меня не покидала вера в то, что ты есть.
Возникло было желание высказать все разом о Кадове. Но он спросил себя: «Зачем?..»
— Я все понимаю, отец, — проговорил Володя, заметив заминку отца.
— Ну вот и хорошо, — поспешно вымолвил Николай Сергеевич. — Нам надо друг друга понимать. Хорошо понимать.
Возвратясь в Ленинград, Николай Сергеевич в тот же день позвонил Нине Степановне. Сказал ей о Володе, что он пока в Озерковке. Побудет там недельку и уедет с Галей и Зоей Петровной. Иван Евгеньевич уедет раньше.
Нина Степановна разрыдалась. Николай Сергеевич, уловив стук положенной трубки, ждал молча. Потом в трубке зашуршало, послышался голос Нины Степановны: «Простите». И опять молчание. Она пыталась заговорить, но прерывалась на полуслове. Николай Сергеевич догадался, что тут Кадов замешан. Решился и спросил осторожно, чем расстроена.
