— Пойдем вместе, — попросил Витю Николай Сергеевич, чувствуя, что Вите не хочется идти в квартиру.
Витя заколебался, пожал плечами. И мать, наверное, не хотела, чтобы сын был свидетелем разговора отца с Каловым. Это и Витя понимал. Но Николай Сергеевич сказал:
— Пока пойдем. А там видно будет. Можешь и уйти. — Ему тоже не хотелось посвящать сына в предстоящий разговор.
Витя открыл своим ключом дверь. В комнату они вошли без стука. Первым вошел Витя. За ним и Николай Сергеевич. Поздоровался. Подошел к Лидии Александровне и Нине Степановне, вставшим ему навстречу от стола. Кадов тоже встал. Постоял и снова сел.
Сидел, как сразу подметил Николай Сергеевич, на том же месте, где и тогда сидел, лицом к двери. Был озадачен, потому что встречи с Николаем Сергеевичем не ожидал. Попытался было в растерянности взять что-то со стола, прикрыл руками. Но Нина Степановна решительно остановила Кадова. Тот убрал руки. И Николай Сергеевич узнал свою шкатулку… Пальцы Кадова судорожно, но без уверенности коснулись ее снова.
— Оставьте, Орест Андреевич. Это сейчас уже не ваше. И не мое. — Нина Степановна отняла у Кадова шкатулку и выложила из нее на стол золотые часы, серьги, кольцо. Они были завернуты в тот же бархатный лоскут, в котором хранил их и отец…
Так же вот и часы отца, и серьги, и кольцо матери выложил перед Николкой дядя Степан. Тогда они лежали на сосновом столе, выскобленном добела, почти новом еще. Стол стоял посреди комнаты, ярко освещенный зимним солнцем и белым снегом за окнами. Стены тоже были золотистые, бревенчатые, свежевыструганные. И потолок матово желтел… Все это Николай Сергеевич сейчас и увидел, и вспомнил, глядя на часы, на серьги, на кольцо. И разговор с дядей Степаном держался дословно в его голове. Но после блокады он даже мысли не допускал спросить о шкатулке Нину Степановну. И без того ясно было, куда ушли дорогие его памяти вещи. Но что они могли оказаться у Кадова — это не могло прийти в голову.
Кадов сидел, не зная, как ему поступить. Протянул было опасливо руки к золоту, как в холод к обжигающему огню. И отнял их, встретив спокойный и твердый взгляд Нины Степановны.
— Не троньте, Орест Андреевич! — этим обращением к нему по имени и отчеству она подчеркивала всю непреклонность. Отодвинула все на край стола, ближе к Николаю Сергеевичу.
Потом разом на что-то решилась. Подошла порывисто к серванту, открыла нижние створки и стала выкладывать на стол пакеты…
— Вот это ваше, Орест Андреевич, — она выложила на стол сначала один пакет, потом другой… — Вот два килограмма пшена, два — риса, два — гречи, лапши, два килограмма сахару… С блокады еще болезнь запасать все впрок… И еще две буханки хлеба за мной. Всего по два, Орест Андреевич. Щедро вы нас тогда наделили. И сейчас доброту вашу вспоминаю. Без шуток говорю, всерьез. Вспоминаю с благодарностью. Не приди сейчас вы с таким вот злом, я и не напомнила бы ни о чем, не пожалела. А так ведь — поглумиться над нами захотели. Вот, мол, спас я вас… Спас, верно. Вот сколько дали тогда. — Она двинула все пакеты скопом к Кадову. — А это не троньте. Это святое… и не мое. Вы с меня грех великий сняли, что все принесли. Благодарна вам.
Человек в кителе моряка торгового флота, статный, солидный и крепкий, уверенный до этой вот минуты, что все, что он делает, делает правильно, благородно, вдруг обращается чуть ли не в преступника…
Он молчал какое-то время, стараясь сохранить важность. Потом обратил взгляд к Николаю Сергеевичу:
— Я хотел, — глянул на золото на черном лоскуте, — чтобы все было передано Володе. Я бы мог и не делать этого. Но Володя — мой сын.
— Вы, Кадов, стали за блокаду богатым человеком. — Нина Степановна отошла от стола к окну и с расстояния говорила Кадову без гнева. — У вас было много мешков разных продуктов. Вы рассыпали все по кучкам и меняли на золото и драгоценности. Вы это уверенно делали, с азартом. И теперь хотите от сытости между Володей и его отцом смуту посеять. Вам только и нужно — смута. Вам, как нечистой силе, надо совратить чью-нибудь душу. Зло — ваш хлеб. А вот если вас спросят: откуда взялись мешки с продуктами в голодную блокаду? Кусанов спросит. Он-то еще не знает. И тут уж я постараюсь, чтобы он вас спросил. И себя щадить не буду.
Нина Степановна говорила негодующе, с какой-то неистовой уверенностью в своей правоте. И Кадов стал перед ней оправдываться, выдавая свой страх.
— Вы все знаете, Нина Степановна… — Кадов встал. — Мне было оставлено… Кем, я не могу и сейчас вам этого сказать. Я вынужден был… Да и вы пользовались. Так ведь было, Лидия Александровна?.. И Кусанов пользовался.
— А мы и не собираемся это скрывать. Забирайте — и будем квиты. Так вы хотели? — Нина Степановна перешла почти на крик: — Володю не троньте! Вы не отец ему. Говорю при своем сыне такое. Он взрослый, простит мне. Говорю при своей матери и при отце Володи и Вити, Николае Сергеевиче Костромичеве. Мои дети — Костромичевы.
Кадов постоял и повернулся к двери, намереваясь уйти. Но Нина Степановна преградила в гневе ему путь.
