— Возьмите свое… — Она дрожащими руками схватила красную сетку, лежавшую на серванте, и стала всовывать в нее пакеты. — Раз нам принесли, так и сами забирайте, — голос спадал, она задыхалась в какой-то нервной торопливости,-а то и тут хотите быть добрее всех…
Кадов стоял недвижно, опустив руки.
— Возьмите, Орест Андреевич, возьмите, ради бога, — взмолилась испуганная Лидия Александровна. Она не ручалась за дочь и хотела, чтобы Кадов взял пакеты и побыстрей ушел. Но Кадов стоял. — Очистите и свою, и нашу душу, возьмите уж, — умоляла она его. — Витя, скажи и ты, чтобы взял. И вы скажите, Николай Сергеевич…
Кадов, конфузясь и смущаясь, боясь, что его заставят взять сетку, шагнул опять к двери, не проронив ни слова, а только опасливо озираясь на Нину Степановну.
— Орест Андреевич, — сказал ему Николай Сергеевич. — Обождите минуточку!
Подошел к столу, завернул часы отца, кольцо и серьги матери, положил все в шкатулку и закрыл ее.
— Кольцо и серьги принадлежали моей матери, а часы — отцу, — сказал он. — Я подарил их Нине Степановне, тогда моей жене. Нина Степановна вольна была распорядиться. Хотите взять и часы, и серьги, и кольцо — возьмите, вот они… — Кадов отрицательно повертел головой. Николай Сергеевич помолчал. — Тогда я дарю эту шкатулку моему первому сыну, Владимиру Николаевичу Костромичеву, и его жене, Галине Ивановне Костромичевой. Возьмите для Володи и Гали, Нина Степановна.
Нина Степановна приняла шкатулку.
— А теперь все, Орест Андреевич. Пожалуйста. А пакеты?.. — Николай Сергеевич помедлил. — Вы ведь потому не берете, что совестно. Если так, хорошо! А может, по-другому? Боитесь себя унизить? Скажу вам откровенно — для меня эти пакеты дороже всего: золота, брильянтов. Это хлеб. Он — жизнь.
Кадов постоял еще. И, понурясь, будто что-то хотел еще сказать, но не мог решиться, повернулся и вышел.
Николай Сергеевич присел на стул возле стола. Был поражен тишиной, которая настала после ухода Кадова. Тишина эта была неловкой, смущала всех…
Посидев молча, он встал. Простился с Лидией Александровной и Ниной Степановной и направился к двери. Обернулся, сказал сыну:
— Витя, проводи меня…
Он опасался, что Кадов будет ждать его на улице. Захочет лично с ним объясниться.
Но Кадова не было ни у дома, ни в конце улицы. И Николай Сергеевич понял, что это конец Кадову. Его теперь можно забыть навсегда.
Иван Евгеньевич и Зоя Петровна пробыли в Озерковке до середины августа и уехали. Взяли с собой и Степушку. Галя с Володей собирались в Москву и в Новгород и ждали только приезда Нины, Вити и Миши.
Ждали студентов и Ольга Владимировна и Николай Сергеевич. Для них это ожидание превратилось в тоскливые дни. Галя с Володей по утрам отправлялись на озеро, Николай Сергеевич уходил в мастерские. Ольга Владимировна оставалась одна, и ее томила непривычная тишина большого дома. Брала книгу и шла к озеру. И там на берегу сидела до возвращения Гали и Володи с рыбалки.
Весь август простоял на редкость знойным. В этом зное, грустном уже к исходу месяца, начинали возникать прозрачные нити паутины. Они плыли в полуденном мареве и, почти незримые, нанизывались на темную зелень старых елей. Сверкали в них, как седина в бороде угрюмого лесовика.
Листва на деревьях еще не взялась желтизной, но уже черствела. Березы беспокойней, без задора, шелестели на озерном ветерке. Осины тоже ожидали своего времени, чтобы вспыхнуть осенним полымем, и трепетали. В листьях ив прибавилось серого цвета, и они начинали ржаветь и скручиваться… В каждом дереве проступала своя примета конца лета и наступающей осени. Печально прижалась к земле ботва на грядках в огороде, сникла трава на лужайках.
И состояние деревьев, и вид выщипанных и вымятых лужаек, и зрелость огорода, и кажущееся свивание в паутину лучей уставшего солнца — все это полнило душу Ольги Владимировны ощущением перемен и необъяснимого беспокойства. Раньше ей ничего похожего не приходилось испытывать. А тут внутреннему взору ее открылся извечный зов природы.
В такие минуты одинокого пребывания у озера она и удивлялась и пугалась, что оставалась наедине с целым миром, представшим перед ней с полной доверчивостью и обнаженной откровенностью.
Каждый раз она хотела рассказать о переживаемом Николаю Сергеевичу, Володе и Гале. Но все пропадало из глаз, из мыслей, когда кто-нибудь из них оказывался рядом с ней на берегу озера. Тут же находили чувственные объяснения, что такое можно увидеть и понять в интимной близости, когда все — и озеро, и трава, и деревья, и ты сама — одно целое.
