Мать ушла, а Нина осталась стоять. Он посмотрел на нее прямо. На плач ребенка, на то, что есть ребенок, не обратил никакого внимания. Просто не мог поверить. Да и что могло измениться.
Нина заметила его равнодушие к тому, что есть у нее ребенок, и дерзко, с отчаянным вызовом посмотрела в глаза. Вышла из комнаты, приблизилась. Прямо и смело стала лицом к лицу. Не виноватая уже, а гордая. Мать…
Сказала твердо:
— Так вышло, Коля!
Теперь это была не его Нина, но и не того, который ушел, оставив ее с ребенком…
«Мне, что ли, прежнему мужу, оставил своего ребенка?..» Так и она могла подумать. Может, и подумала именно так. Но не хотела, чтобы он так подумал, и смело вышла к нему.
Он сделал к ней шаг, так, чтобы можно было подать руку. Перехватил свой мешок левой рукой, сказал:
— Ну так что?.. — голос потерял твердость, замерло в груди, он переждал. — Написала бы честно — не потревожил бы приездом… Так что… прощай, Нина!
Но, сказав это, он тут же понял, что сказал неправду. Приехал бы, если бы и написала… Все сделал бы так же!.. Нужно было ее увидеть, убедиться, что прежней Нины для него нет…
Она вздрогнула при его последних словах, тут же отступила, опустив голову.
Тяжелая прядь волос скатилась с плеч на грудь. И на миг было предстала перед ним его прежняя Нина.
Но вот она привычно встряхнула головой, откинула волосы, подняла взгляд. И Костромичев увидел на ее лице трудную улыбку незнакомой ему женщины.
Она не увидела его руки, протянутой ей…
Он постоял и вышел с чувством отрешенности, почти что с облегчением.
Только пройдя до конца улицы, ощутил усталость и горькую пустоту одиночества.
Сейчас для него были самыми близкими те, кто остался на фронте. В его батальоне, в полку. Но кого из них он встретит, возвратясь снова туда?..
На другой день вечером Нина разыскала его в гостинице комендатуры. Он не удивился ее приходу, вроде бы ожидал, хотел, чтобы она пришла.
В комнате он был один. Нина вошла робко, приниженная, с бледным, потерявшимся лицом. Стала, переступив порог и не закрыв за собою двери. Опасалась, что он не захочет ее видеть. Он помедлил, помолчал, выжидая. Потом сказал не очень дружелюбно, но все же как-то даже по-родственному:
— Проходи, раз пришла… Садись…
Странное дело, с ее появлением горькое, тягостное опустошение в душе исчезло. Обиды, неприязни к ней тоже не было. Почувствовал, что не один на свете, есть какая-то связь с прошлым. И потому была чуждой мысль, что надо расставаться с надеждами, которые вынашивал, лелеял, обжигая сердце радостью. Вчерашней встречи с Ниной вроде и не было. Случившееся мыслилось как обман, сон.
Она прошла в глубь комнаты и почти что в беспамятстве, как подкошенная, свалилась на обтянутый черной кожей казенный диван. Костромичев дал ей воды, она отпила из его рук, посидела, беспомощная. Потом поправила волосы, провела ладонями по лицу, будто что-то снимая с глаз. Достала платок из карманчика красного жакета, так хорошо знакомого ему.
— Самое трудное было решиться прийти к тебе, — сказала она. Бледность с ее лица начинала сходить, и оно занялось краской. — Но не прийти я не могла… не было сил не прийти, — повторила она. — Как хочешь, так и суди.
Ему нечего было ей говорить, и он ждал. И она тоже без его слов не могла говорить. Они молчали, глядя в разные стороны. Она понимала, что не он, а она должна говорить, объяснить хотя бы то, зачем пришла. Но она не знала, зачем пришла. Только затем, чтобы его увидеть, что-то о нем знать, куда он дальше, как?..
«Наверняка ей инженер подсказал, где меня найти, — подумал Костромичев, — а может, и помог, проводил до комендатуры. Но сам бы он делать этого не стал. Она его попросила. А сам он ей сочувствовать особенно не мог. Хотя, наверное, и не очень осуждал…»
— Ты не гони меня, — неожиданно проговорила она, — я просто посижу с тобой. Я ни во что не верю. И в сына не верю, что он есть у меня, ни во что. Если нет тебя, значит, и ничего у меня нет. Я все так и жду тебя. Только теперь со страхом. Страх во мне один остался, больше ничего. Я вся в страхе, но все же я живая. Вот вижу тебя…
Постепенно брала верх жалость к ней. Какое-то внутреннее сознание подсказывало, что ее, Нины, вернее, человека, могло бы и не быть, не случись все именно так, как случилось…
«Тогда что же было бы, если бы ее не стало? Не было бы и никаких страданий… Но она жива. Как тут все понять?» — мучился он, обвиняя себя в таком, в чем и признаться страшно: вроде в сожалении, что она жива.
Чтобы дать ей возможность говорить, он спросил об отце, покоряясь уже возникшим оправдывающим ее мыслям.
— В сорок втором он умер, — сказала она. — Надежды никакой не было. Думали, и нам с мамой смерть. И была бы смерть… — она не договорила. Помедлив, продолжала: — В квартире все умерли, кто не выехал. Кусанов нас с мамой на улице увидел. Он и раньше бывал у нас, папу знал. Родственник…
Она выговорилась, притихла и незаметно уснула на диване.
