Накануне окончания войны, в самый последний день, его тяжело ранило в обе ноги и левую руку. Это было седьмое ранение. Но раньше все обходилось благополучно, везло. Раны заживали, и он возвращался на фронт. Подумывал остаться в армии. Но вышло все не так…
Из госпиталя он написал Нине, что демобилизуется и приедет в Ленинград. Она не ответила. Но он приехал и первым делом направился к ней. Она встретила его в дверях квартиры, будто ждала ежеминутно.
— Ой, — воскликнула страдальчески, увидев, как он опирается на полукостыль правой рукой. Не двинулась с места, загородила собой вход.
— Ты что же… и в квартиру не пустишь?
— Не надо, Коля, встреч, я писала…
Он попросил:
— Дай хоть на мальчонку взглянуть.
Она схватилась за дверь, обмякла вся, как ему показалось, от жалости к нему. И это придало ему решимости. Он отступил от двери.
А она разом выпрямилась, повторила как приговор:
— Не надо, Коля… нет его…
— Кого нет? — спросил было он.
— Нет, — ответила она и потянула ручку… Щелкнул замок.
Их разделяла глухая дверь. Он знал, что она стоит за ней, и потому спросил:
— Как же так — нет, Нина?.. Что?..
Ответа не было.
Постоял минут пять, выкурил папиросу. Горько, опять без обиды и раздражения, подумал: «Вот и вернулся победитель». А может, и сказал эти слова вслух.
— Я все равно себе ничего не прощу, — услышал ее слова за дверью. — У тебя будет своя семья, а меня забудь, Коля!.. Я…
И он уступил ей, подумав, что, может, и не было у нее любви к нему. А теперь и подавно. Он калека…
Так и не переступив порога ее квартиры, он отправился на вокзал и там переночевал на жесткой лавке, дожидаясь утреннего поезда, чтобы уехать в Озерковку, в свое родное село. Тоже как-то уже не веря, что там что-то осталось…
На этом и оборвалось у него все с Ниной. Вместе с этим оборвалась и бесконечно долгая нить живой памяти о войне. Обрывалась, как вроде бы наступала странная болезнь беспамятства…
Дом Степана Васильевича Григорьева на мыске уцелел. А из всей его семьи в живых остался только он, Николка… Самой тяжелой была участь тети Даши и Юлии. Их схватили в своем доме якобы за связь с партизанами и за то, что все сыновья тети Даши и ее муж были в Красной Армии. Вспомнили и отца Николки, Сергея Костромичева, красного комиссара. И самого Николку не забыли, командира Красной Армии.
Пока в селе находились немцы, в опустевшем доме Григорьевых жил староста. Намеревался, видимо, поселиться в нем навсегда и берег его, как свой собственный. А при отступлении сжечь все село немцы не успели, сожгли школу, сельсовет, несколько домов посреди села и только что выстроенную до войны больницу.
Об этом Костромичев узнал еще на фронте, написал завхоз школы дядя Василий — так все они, школьники, его называли. Он жил в их доме. Школа, как можно было понять из письма, тоже размещалась пока в доме дяди Степана. И Костромичев был рад, что дом пригодился под школу. Больше он в Озерковку не писал.
И вот сейчас от тоски, от одиночества решил туда съездить…
В селе он оказался под вечер. Подвез паренек из дальней деревни, приехавший на станцию за товаром в магазин. Товару набралось мало, всего мешок соли, и паренек охотно согласился подвезти по пути калеку-солдата.
Лошадь была тощая, и сам паренек худ, так что Костромичев не решился даже спросить, как они сейчас там у себя живут. Будто знал все. Но парнишка сам сказал:
— Плохо, дяденька, у нас. И подкормиться-то тебе нечем будет. Много ли на себе да на коровенках напашешь?..
— Ничего, Андрейка, проживем, — ответил ему Костромичев, — не умирать же нам теперь, когда фашистов победили!..
Еще не совсем стемнело, и он попросил Андрейку высадить его перед селом. Дал ему на прощание полбуханки хлеба.
— Да бери, бери, Андрюха. Бери, солдатского попробуй. А то вон ты какой от своего, деревенского. Пригласил бы к себе, да сам, брат, не знаю, к кому и к чему еду… И пойду потихоньку.
— Вот и у нас в деревне, — пришел Матвей Кровин с фронта, а у него и семьи нет, немцы извели.
— Так, брат, и у многих… — сказал Костромичев.
К дому он подошел в сумерках. Подошел незамеченным, как ему подумалось. Завхоз Василий Павлович вдвоем со своей старухой жили в кухне. Приняли вначале Костромичева за прохожего.
— Переночевать, что ли, надо, так проходи, — встретил старик без удивления, рассматривая молчаливо вошедшего военного человека с клюшкой в руке.
— Здравствуйте, дядя Василий, — проговорил спавшим голосом, почти что шепотом, Костромичев.
— Да никак Николай Степаныч! — Он и в письмах на фронт называл Костромичева Степанычем. — Аграфена, слезай-ка с печи-то!.. Кто пришел-то.
Пока Аграфена ставила медный старинный самовар, хорошо знакомый Костромичеву, Василий Павлович рассказывал, что знал о тете Даше и Юлии.
Тетю Дашу немцы расстреляли. Вскорости, как забрали. А Юлию будто бы угнали в неметчину, как и многих из села. Только всего и узнал Костромичев от старика. Оставалась надежда, что Юлия может вернуться. И Василий Павлович, и Аграфена эту мысль поддерживали. Где-то уже кто-то вернулся, ходили слухи.
