Не успели сесть за чай, как на крыльце раздался стук, что-то повалилось — похоже, упал человек. Василий Павлович поспешно вышел. Донеслись с веранды глухие голоса. Минут через пять он вернулся, сказал Костромичеву:
— Сема Григорьев приходил. Узнал уже, что ты приехал живым с фронта. Пьянехонек, на ногах совсем не держится… Пропадет парень, погубит себя. А ведь мог бы и к делу пристать. Калека он, совсем без ноги, но ничего бы, мог… Завтра уж коли встретитесь. Домой его повели Василий с мальчишками.
На следующий день Костромичев сам пошел к Семену. Встретились горько. Молчаливыми.
В армию Семен Григорьев и Николай Костромичев ушли в один год. Костромичев — в военное училище, а Григорьева, проработавшего полтора года после окончания десятилетки на тракторе, призвали в танковые войска. Семен был постарше Николки, больше дружил с Алексеем, старшим сыном Степана Васильевича. Но и Николку они частенько брали в свою компанию.
Фронтовые судьбы Костромичева и Григорьева оказались тоже во многом схожими. За какой-то месяц до окончания войны Григорьева тяжело ранило. Вернулся инвалидом, на протезе, без правой ноги. Вместе с великой радостью запала и обида на свою судьбу: почти всю войну держался, а напоследок покалечило…
И у Костромичева глухо прорывалась обида за себя. Вроде бы все самое главное закончилось без него.
Они легко растравили себя жалостливыми разговорами за бутылкой самогона…
Посидели дома, потом пошли по селу. К «деревяшке» Семен еще не привык, ходил больше с костылями. И Костромичев опирался на палку.
Так они гуляли с неделю. И это вызывало у сельских женщин, видевших их пьяными, страдание и жалость. Пропадут ни за что ни про что солдатики-фронтовики. На войне уцелели, так дома горе сгубит. Костромичеву, когда он трезвел, становилось невмоготу от вдовьих и страдальческих, и осуждающих взглядов…
Однажды с улицы увел его Василий Павлович. Уложил спать в прохладной комнате. Это было в середине дня. А к вечеру разбудил.
— Вставай-ка, Николай Степанович, в баньку сходим, — настаивал старик строго.
Около старых елей, ближе к озеру, банька стояла в сохранности. Показалась такой же, какой и раньше была. Светлая, с выскобленным полком, жарко натопленная. Они парились с Василием Павловичем до утомления. Приходила Аграфена, справлялась: «Живы, что ли?..»
— Ставь самовар, старая! — велел Василий Павлович.
Сходили к озеру, искупались.
Когда вышли из бани, Василий Павлович сказал Костромичеву:
— Парень-то ты еще крепкий, Николай Степаныч, — и поправился: — Я все Степанычем тебя величаю, не вини старика, так уж выходит у меня. А отца-то твоего, Сергея Никифоровича, я помню… Как же, хорошо помню, — повторил он. — И Сема тоже крепкий здоровьем, — сказал он о Григорьеве. — Парились мы с ним как-то раз.
Костромичев не сразу уловил смысл разговора старика. Сели за стол. Василий Павлович достал из сундука, стоявшего в углу у печки, поллитровку «московской».
— Довоенная, — объяснил он, обивая белую головку. — Для встречи сынов припрятал. А выходит так вот… На поминки их сгодилась. О младшем слуху не было и нет. А старший убит, извещение получено!.. Вот и помянем, Николай Степаныч, старшего моего, Колю. Помнишь ведь поди? А о младшем повременим. Мало ли что, — проговорил он с надеждой.
— И Колю, и Григория помню, — сказал Костромичев. — Григорий моложе меня года на четыре, а Коля лет на пять старше.
— Вот сколько людей-то сгинуло — и кто моложе, и кто старше!..
Потом он спросил Костромичева после выпитой заветной стопки:
— А сам-то как думаешь жизнь ладить?
Костромичев смутился, не ответил, чуя, куда клонит старик.
— Ты, Коля… уж как сына тебя называю, умный человек, большой офицер! Образование тебе Степан дал, выучил тебя… Я вот своих не сумел, — пожалел он… — Вот теперь и учись дальше. Не себе самому это надо, а всей нашей державе, если так, по-большому рассудить, по-государственному… Иначе как же? Кому же?.. Не стар ведь, а что ранен — так это ничего. Будешь наравне со здоровыми работать. Инженером там или другим кем, мало ли… Теперь всем, кто уцелел, надо и за самого себя повоевать. Нелегко тоже, а надо… А пить-то — это бросить бы… Жаловаться и тебе, и тому же Сене на судьбу большой грех. Вон как вышло. Полмира она снесла. А вам-то посчастливилось. А вишь куда вас с Семеном, в какую сторону понесло… И Степан, будь он жив, тебе бы те слова сказал…
В тот же вечер с попутной подводой Костромичев собрался на станцию. Семен Григорьев спал пьяный, и он не стал его тревожить.
— Ничего, Коля, — сказал Василий Павлович, — я с Семой поговорю. Родня ведь мы, Григорьевы, как-никак. Характер-то, он и возьмет свое.
Уезжая из родных мест, Костромичев впервые, пожалуй, задумался, как ему дальше жить, как поступить?.. Разрыв с Ниной подломил его. В родной Озерковке тоже было пусто…
Но разговоры с Василием Павловичем, бессмысленное, и потому уже преступное, разгулье с Семеном, немые, невысказанные укоры, сквозившие в глазах вдов-солдаток, подействовали на Костромичева удручающе.
