В комнате общежития была еще одна койка, которую занимал подполковник. Вчера подполковник пришел поздно, и Костромичев только поздоровался с ним, лежа уже в кровати. Разговаривать ни о чем не хотелось, и он закутался с головой, сделав вид, что страшно хочет спать. Утром подполковник ушел рано. И сейчас опять вечером пришел.
Костромичев сказал ему, указав на спящую:
— Жена вот пришла… — Смутился от неловкости. — Уснула…
— Блокадница? — спросил подполковник.
Костромичев кивнул.
— Так я перейду, — сказал тихо подполковник, — не буду мешать… — Помедлил и спросил Костромичева: — С фронта?..
— Да, — ответил Костромичев. — Из госпиталя. Отпустили на недельку.
— А я из Москвы, из резерва. Тоже после госпиталя. Теперь сюда направили… Хожу вот второй день. Знакомые попросили разыскать своих родственников. Нет никого. Одни говорят, что погибли, другие — будто эвакуировались. Так толком и не узнал. А завтра в часть надо… — Он порылся в своем мешке, достал сверток. — Прошу вас, возьмите, некому передать. — И положил увесистый, обмотанный бечевкой пакет на столик.
Костромичев отказывался было, но подполковник не стал слушать, махнул рукой.
— Не имею права сам воспользоваться, — сказал он. — Так было мне наказано: если не найду, отдать все тому, кто блокаду пережил. — Посмотрел на спящую. — Святым ленинградцам… Так что поймите меня правильно.
У Костромичева сразу было возникло опасение, что подполковник не очень-то поверил, что Нина — жена. И потому сказал, что он и сам весь день сегодня разыскивал родственников — семьи своих дядей (он так назвал братьев дяди Степана — Александра и Михаила). И что тоже вот ничего не узнал…
— Оба дяди и старшие их сыновья на фронт ушли, а семьи будто бы эвакуировались. Но толком никто не знает. Дом, в котором они жили, разрушен. Вот и ее отец, — указал взглядом на спящую Нину, — не выжил…
Подполковник ушел. Костромичев посидел возле Нины, чувствуя уже иное к ней отношение после разговора с подполковником. Встал и отправился за кипятком.
Пили чай молча. Нина спохватилась было, засобиралась уходить.
— Поздно уже, — сказал он ей. — Все равно задержат. Переночуешь здесь.
Она как-то покорно присмирела, оробела… В эту минуту она больше всего боялась, чтобы он не ушел из комнаты и не оставил ее одну.
Он не ушел…
Она жила у него в гостинице все десять дней. Домой к ней он не хотел идти. И не хотел почему-то видеть Лидию Александровну.
Как-то неожиданно, будто только что вспомнив, она сказала ему, что у сына фамилия — Костромичев…
— Как и моя, — пояснила. — И отчество… — призналась ему. — И мама на этом настаивала… Другого не могло быть. Не хотели мы, чтобы напоминание осталось… Ничего не коснулось сердца.
Было темно, и он смутно видел ее лицо. Щекой она прижималась к его руке. И он ощущал жар ее. Эти слова она высказывала мучительно, со стыдом, не уверенная, что может такое ему говорить. Но и не высказать не было у нее права.
«Чтобы напоминание осталось…» — Это прежде всего напоминание о беде, о смерти ее отца. Все, что случилось с ней, было от беды, от несчастья. Он все так себе и старался объяснить — и сразу, и после.
В день его отъезда Нина была, как ему показалось, подозрительно весела. Довольна чем-то. И это его смущало. Но в самую последнюю минуту расставания сказала сурово, без слез, что ей страшно с ним расставаться.
— Береги себя, — попросила его, скорее как мать попросила бы сына. — Ты обязательно должен вернуться… Вернешься!.. Я в это верю.
Он уловил в ее словах какую-то иносказательность. Вернуться — это значит выжить на войне.
Он уехал со смутным чувством, все же не очень уверенный, есть у него жена или нет.
Сразу же из части, с фронта, написал ей и ждал ответа с таким же нетерпением, как и раньше. Она ответила ему, выдавая свою радость, что может написать и может надеяться на его ответ. И он привык было, что у него жена и сын.
На фронте, в сплошных боях, видя рядом смерть, он понял, как ничтожна его обида. Несчастья, которые были вокруг, делали людей добрее и терпимее. И он по-прежнему вынашивал надежду на встречу с Ниной, веря, что выживет и вернется.
Когда уже совсем была близка победа, в одном из писем Нина неожиданно написала, что лучше им расстаться. К своему удивлению, он не огорчился, не стал требовать объяснений. Только попросил: «Тебе с сыном будет тяжело, не отказывайся от аттестата!»
Писем от нее не ждал, но она все же ответила, объясняя свое решение тем, что ее сына он все равно не сможет считать родным. И будет лучше, если они расстанутся и каждый устроит свою жизнь по-новому. Он и тут не стал ее ни в чем разуверять, но сыну продолжал посылать посылки, жалея почему-то, что нет у него отца. Что тут, может быть, он помешал… Сам тоже был совсем одинок. Знал уже, что вся семья дяди Степана погибла. Написали из Озерковки. Этим он и объяснял охватившее его какое-то уже безразличие к своей личной судьбе…
