Следом пришли к старикам соседи. Утешали плачущую, называя ее по-родственному — бабушкой Аграфеной. Говорили тихо, боясь помешать разговору гостя с Василием Павловичем. Аграфена на людях бодрилась. Но Костромичев видел, что ее держит на ногах старик, необходимость заботы о нем.
Одни уходили из дому, другие входили. Старик отдохнул от первых слов и от волнения, вызванного встречей с Николаем Сергеевичем. И тут же заторопился сказать ему то, чего не мог откладывать.
— О Юле, Коля, много-то не мог узнать, — начал он по-крестьянски, исподволь. — И здесь, и в Сытнове кого надо расспрашивал. В других деревнях побывал… Но вот такое выведал… Уж и не говорить бы лучше…
Он замолкал и дышал тяжело, закрывал глаза. И Николая Сергеевича охватывала тяжелая, с болью в груди тоска… Он еще никогда не видел так вот мирно, в постели, умирающего человека, перед кончиной торопившегося сказать то, что нельзя с собой унести.
Когда уже казалось, что веки старика не приоткроются, он вдруг вздохнул, вздрогнул и с усилием открыл глаза. Свет вместе с воздухом вошел в него и задержал жизнь в теле… Так это все увиделось Костромичеву.
Старик заговорил:
— Ничего было не узнал… А вот, как заболеть, весть пришла не больно хорошая. Верить не верю ей, а сказать тебе надобно… Полицай, тот самый, что забирал, опосля Юлию к себе увел… Это Татьяна Тимофеевна дозналась… из Сытнова которая… До Юли-то другая у того была. Ту в неметчину отправил… Она-то и объявилась. Из неметчины вернулась и живет молча… Мало ли что с кем в войну-то было.
Костромичев посмотрел на старика и тут же отвел взгляд. Василий Павлович уловил этот взгляд, слабо шевельнул рукой.
— Это я не о Юле, Коля, не о Юле. Та-то за счастье считала, что сошлась с ним. Теперь-то прячется от молвы… Семья у нее, дети. Как тут огласку давать. Позор-то детям остается… Ты, Коля, женщину эту не разыскивай. Ради детей. — Старик поглядел на Костромичева. — А коли что узнать, так через Татьяну Тимофеевну. Женщина та думает, что, может, Юля уехала.
Старик смолк. Закрыл глаза и лежал без признаков жизни. Костромичев тронул его за руку. Василий Павлович шевельнулся. И Костромичева охватил страх, что умирающий больше ничего не скажет… А ему нужно было, чтобы старик не только усомнился, но и не поверил в то, что сам узнал.
«Но вот ему не тяжело умирать, раз за ним нет такого греха, какой несет… — И, не додумав до конца, он пресек свои мысли: — Кто несет?.. О чем это я? О Юлии? Что она может нести? Что я знаю? И что старик и та… знают?..»
Старик мутным взглядом посмотрел на Костромичева.
— Я, Коля, ничему не верю, — вымолвил он через силу, — что Юлия могла… Но главное — ты, Коля, не верь… Дарья на смерть пошла, а Юлия — такое?.. Нет, Коля!
Костромичев кивнул, и старик облегченно вздохнул.
— Ну вот и легче стало. Сказать это и хотел. Нельзя, чтобы от другого узнал. Только потому и сказал. У Степанова рода не может таких быть.
Подошла бабушка Аграфена. Отерла лицо старика влажным полотенцем. Позвала было Николая Сергеевича к самовару, «откушать с дороги».
— Погоди, — сказал Василий Павлович Аграфене. — Получше мне, поговорим мы с Колей.
И она пошла, шаркая большими валенками.
За перегородкой слышно было звяканье посуды. Костромичев посмотрел на старика. И тот сокрушенно вымолвил:
— Вот оно, Коля…
Николай Сергеевич не ответил. Слова старика вызвали в памяти забывшийся случай с итальянским генералом, захваченным в плен в донских степях. С ним была наша, русская… Солдаты окрестили ее по-своему, прямым словом. Издевались, ненавидя ее больше, чем генерала. А замполит, к удивлению, приказал ее отпустить. Отпустили. И разговоры солдат тут же умолкли. Они что-то и другое поняли, когда увидели ее не рядом с генералом, а одну, одинокую. Увидели в ней человека. Костромичев тогда недоумевал, что ее могло толкнуть на такое?.. Или она была такой, как называли ее солдаты?..
Мысли переметнулись к Юлии, и он спросил:
— Василий Павлович, а ты не помнишь того полицая?
Придвинулся с табуреткой к кровати, с надеждой глядя в неподвижные глаза старика. Было мучительно сознавать, что вроде бы выпытывает и этим мучает его.
— Память-то мутится, Коля, а видеть-то видел. Да ведь и другие, если что, расскажут… Беловолосый, видный ростом… Из Сытнова приехал. Там у них околоток был…
Василий Павлович умер на третий день после приезда Николая Сергеевича. За время его болезни у стариков перебывали почти все односельчане. Их любили. И то, что они жили в большом доме Степана Григорьева, у озера на мыске, тоже как-то выделяло их в селе. Трагедия этого дома ни у кого не выходила из головы.
Костромичев почти все время находился возле умирающего. Старик его не отпускал от себя; приходя в сознание, порывался было что-то досказать, слабел, забывался и повторял уже сказанное. Николай Сергеевич его останавливал, щадя силы старика. Перед самой кончиной Василий Павлович позвал.
— Коля… — вымолвил хриплым, невнятным голосом. Николай Сергеевич склонился к его изголовью, и он успел еще высказать: — Семен… придет…
