Оба поглядели в окна, на осеннее озеро и реку, сквозившую сизоватой водой сквозь сучки голых деревьев… Семен поправил руками протез, неловко протянутый под столом, и посмотрел на Николая Сергеевича, вроде бы стесняясь чего-то.
«Как, должно быть, трудно ему с протезом…» — думал Николай Сергеевич и отвернулся, блуждая взглядом по оголенным, стылым кустам и деревьям за окнами.
Как-то само собою через раздумное молчание прорвался разговор о стариках. О прошлом, что помнилось с детства. Эти мысли навевались входившими в дом людьми — мужчинами и женщинами, и пожилыми и молодыми, матерями и отцами с детьми. В этом приходе в дом людей, ранее не бывавших в нем, виделось единение прошлого и будущего. Прошлого для кого-то прибавлялось, как вот и для них с Семеном. Оно выходило из их настоящего…
На другой день были похороны.
По старинному обычаю, все еще соблюдавшемуся в Озерковке, после похорон пришли на поминки.
Были вымыты полы, протоплены печи для воздуха и накрыты столы в двух комнатах. Хлопотала по дому Клава, соседка, и еще две женщины.
С кладбища Николай Сергеевич и Семен пришли вместе. В доме пахло свежестью, студеной осенней водой. Обновленность просторных комнат, людской говор в них напомнили довоенное. Праздники и гостей — многочисленную родню. Но внезапные вскрики бабушки Аграфены, оставшейся теперь совсем одинокой, вернули мысли к настоящему — к смерти и только что свершившемуся погребению, к трагедии, жившей невидимым домовым под этой крышей.
По столам были расставлены кастрюли и глиняные миски с кутьей, сваренной из пшеницы с изюмом и медом. В чугунах и горшках стояло жаркое — картошка с бараниной. На блюдах — белые пироги с ягодами и творогом. Бутылки с водкой и вином. Бабушка Аграфена все сбережения и хозяйские запасы выложила на поминки, сетуя, что ей уж теперь ничего и не надо. Закуски для поминок приготовили соседки и принесли в дом в своей посуде.
Когда сели за столы, наполнили стаканы и стопки, Федот Нилыч Завражный, самый почитаемый в Озерковке старик, встал и сказал сипловатым, почти что с плачем голосом:
— Помянем нашего Василия Павловича, любили мы его, хорошим он был человеком, душой мягкий, и в делах совестливый. Вечная память ему и царство небесное…
Мужчины выпили молча. В тишине стали закусывать. Женщины ели кутью из одних тарелок с детьми. Так уж исстари было заведено в Озерковке — приходить на поминки семьями.
Разговор зашел о хозяевах этого дома — Степане Васильевиче и Дарье Максимовне. Ровесники их, теперь уже сами немолодые, так и называли их по имени — Дарья и Степан. А Николая Сергеевича — Колей. Ему и старались о них рассказать, а заодно и о нем самом, каким он был тогда, и как рос в этом доме.
О Василии Павловиче, умершем своей смертью, говорили не так, как о Степане, Дарье и их Юле, Алеше и Сереже. Они были не умершие, а погибшие. Никто из озерковцев не бросал горсти земли в их могилы. И потому их не называли покойными, как Василия Павловича. О них говорили так же, как и о самом Николае Сергеевиче, который был, когда были живы они, — Николкой… Это он невольно уловил, и его охватил жутковатый холодок, что он тоже вместе со всеми с «ними» теперь вроде бы как уже «был». Да и сам он отделял себя от того Николки, чувствуя, что теперь есть как бы совсем другой «он»…
К нему и к Семену подсел старик Завражный. Приблизился из того прошлого, о котором сейчас вспоминали… Завражный и тогда, до войны, казался Николке стариком. И теперь был таким же стариком. По-прежнему слыл рыболовом, со своими тайнами и причудами.
— Вот всех и помянули, и припомнили, — сказал Завражный Николаю Сергеевичу, сближая в его сознании расстояние между «были» и «есть». — О Степане, обо всей вашей семье только и можно сказать хорошее. Правдивой жизни были люди, что и говорить… Родни-то у Степана много… И Семен вот родня, как же — Григорьев.
— Мы с Николаем вдвойне родня. Крещенные в одной купели, — отозвался Семен. Беспокойно, будто куда торопясь, задвигался на стуле, разволновался и от разговоров, и от выпитого. — А вот как вышло… Дом-то Степана опустел. А кто бы подумал? Корни-то Степановы, казалось, уж навеки бы на этом мысочке в землю пущены.
Николай Сергеевич почувствовал стесняющую неловкость, будто был в чем-то непростительно виноват и перед Семеном, и перед Завражным. И перед всеми пришедшими сюда. Сидел и прислушивался не к самим этим разговорам (ему казалось, что он уже давно их слышал), а к шуму и гулу в доме. Этот шум был более значим для него. Он его и звал к чему-то, и тревожил, как зовут и тревожат шорохи ветра в верхушках дремучего леса в пасмурную, глухую непогоду.
Николай Сергеевич пробыл в Озерковке еще один день и уехал. Уходил из дому под тоскливым взглядом бабушки Аграфены.
Она причитала, провожая его. Глухо и безысходно жаловалась на свою долю, ни на что уже не надеясь. По ее старушечьим рыхлым щекам скатывались выжатые горем из мутных глаз слезы.
