Была светлая осень. Ясное и прозрачное, с видом в далекую даль утро. Холодный, с сизым отливом блеск озера. Вода в нем остудилась, и оно свинцово отяжелело. К себе не звало, а привлекало только глаз. Хотелось взглянуть на него издали. Как и на унылое одиночье огородов и полей, тоже не зовущих, а только грустью привлекавших. Возникало желание попересыпать в ладонях зерно на току, подержать в руках тяжелые кочаны капусты.
Дома, в Ленинграде, первое время и помнилась только одна бабушка Аграфена: стояла на крыльце, глядела ему вослед невидяще, глухо подвывала. И ему, уходившему, все время хотелось оглянуться… И дома хотелось оглянуться, когда он думал об этом своем уходе…
Потом это видение постепенно исчезло. И все вроде бы забылось. От бабушки Аграфены пришло письмо (писала Клава). В письме не было жалоб. Аграфена Ильинична водилась с ребятишками Клавы. И грустные мысли Николая Сергеевича сменились другими — уже светлыми думами об Озерковке. Думы углублялись радужными мечтаниями. Его снова тянула туда какая-то неодолимая сила. Грезились умилительные картины детства и юности. Возникало желание, чтобы все это увидели и дети его.
Подошло лето. И в конце июля они приехали в Озерковку всей семьей.
Но вышло все как-то нескладно. Через неделю слегла бабушка Аграфена. Крепилась, старалась бодриться и вдруг занемогла. Ольге вместо отдыха пришлось за ней ухаживать. Пора была страдная, кончался сенокос, начиналась жатва. Люди находились в поле.
Каждый день вечером, после того как пастух пригонял коров с пастбища, приходила Клава. На левой руке она держала сына, которому было около года. В правой — отвисала корзина с молодой картошкой, овощами, трехлитровой банкой молока…
Первые дни Клава все это приносила как бы бабушке Аграфене, на попечение которой до ее болезни оставляла своих ребятишек. Потом стала передавать Ольге Владимировне. От денег наотрез отказалась.
— Что вы, что вы, Ольга Владимировна!.. — замахала руками. — Мы и без того в долгу у бабушки Аграфены… Огород-то вот у нее нынче плох. Посадить-то мы с Димой посадили, а на уход времени не было…
Иногда Клава засиживалась за разговорами. И тут за ней прибегала дочка, девочка лет пяти.
— Мамка, папка с трактора пришел!.. — Говорила она каждый раз одно и то же. И обиженно добавляла, жалуясь на самого меньшего брата: — И Сашка ревом разревелся. Где мамка, криком кричит…
Клава отсылала дочку домой, говорила, что идет, и наказывала поводиться пока с Сашей. Тут же отпускала сына на пол, который никак не хотел сходить с ее рук при чужих людях, выкладывала все из корзины, сокрушалась, что не может помочь Ольге Владимировне в уходе за бабушкой Аграфеной.
— Бригадир передохнуть не дает. По его — хоть ночуй в поле. Дела нет, что ребятишек не с кем оставить. Вот она, нянька-то. Беда одна. До этого-то сюда всех троих приводила. А теперь бы старухе помочь, да как? На минутку не вырвешься. И у себя не прибрано.
Муж Клавы, Дима, работал в МТС трактористом. На сезон полевых работ его направляли в Озерковку. Родители Димы жили в центре села, около школы. В семье были еще два брата. Всем в одной избе было тесно. И Дима, как только женился, купил опустевший дом возле озера. Клава родом была из другого села. Можно было переехать в ее деревню, но Дима не захотел из принципа. Да и Клаве нравилась Озерковка.
Теперь Клава звала мать к себе. Но она не решалась — из города приезжала каждое лето старшая дочка с ребятами.
После жалоб Клавы на бригадира Ольга поговорила с Николаем Сергеевичем и велела приводить ребят к ним, как и до болезни бабушки Аграфены.
— Поиграют здесь, — сказала она Клаве. — Все же не одни. И Нина, и Миша приглядят.
Клава, стесняясь и конфузясь, на другой день рано утром оставила у Ольги Владимировны двух своих сыновей и дочку. Ольга тут же уложила их досыпать. Потом вместе с Ниной и Мишей накормила и отправила гулять к озеру…
Вечером, забирая ребятишек, Клава сказала, что завтра они сами придут.
— Пускай уж выспятся дома. Так они и к бабушке Аграфене прибегали, — объяснила она. — Лизка-то большая, понимает. Я и молока, и еды оставлю на день.
Утром, довольно еще рано, появилась Лиза с младшим на закукрах. Братишка постарше плелся за ней следом. Лиза оглядывалась, торопила его. Оставила ребят на веранде, побежала за молоком и за едой.
— Калитку мы на палочку запираем, — объяснила Лиза тете Оле. — Воры к нам не полезут…
Нина и Миша подружились с местными ребятами. И за малышами Клавы присматривали все сообща.
Каждый день за домом на мыске собиралось чуть ли не полсела детворы. На берегу на сухой лужайке строили шалашики из ольховых веток, дома и деревни… Разделывали возле них огороды, поля. Были комбайнеры, трактористы и почему-то еще — монтеры.
Николай Сергеевич выходил к озеру с книгой, и ребята втягивали его в свою игру. Он показывал им, как надо строить деревню, разбивать улицы. Ребята просили его рассказать о войне. Но говорить о войне он не мог. Просто не знал, что говорить. Не рассказывать же о смертях, о страданиях, о ранениях.
