С этими словами он открывает дверь, выходит из машины, бросает ключи ожидающему парковщику и решительно захлопывает дверь, пресекая все вопросы, которые вертятся у меня на кончике языка.
Например, «могу ли я поехать домой?».
Я спрашиваю себя, стоит ли раскрытие убийства Джиджи того, чтобы связываться с опасными людьми. Но слишком поздно. Я здесь, и я полна решимости получить ответы хотя бы еще на несколько своих вопросов, прежде чем Зейд заберет меня домой.
У меня ощущение, что сегодня в руки Зейда я вручаю не только свою безопасность, но и свою жизнь.
Потому что я вхожу в дом, принадлежащий злому человеку, и мне не нужно, чтобы Зейд сказал об этом вслух.
Зейд открывает мне дверь и протягивает руку, чтобы я взяла ее, когда выскальзываю из машины. От его ладони, держащей мою, исходит электричество, и все, чего я действительно хочу, это направить его руки к другим частям моего тела.
Я втягиваю ледяной воздух, холод успокаивает мои внутренности и позволяет мне сосредоточиться на всем остальном, кроме властного мужчины рядом со мной.
Дом Марка демонстративно роскошен. Массивное белое чудовище с пятью огромными колоннами и миллионом окон. На мой взгляд, дом уродлив, типичен и откровенно скучен.
Внутри еще хуже. Я вхожу в большой, широкий коридор, по обе стены которого висят рамки с фотографиями тех, кто, как я предполагаю, является семьей Марка. Мои каблуки цокают по плитке цвета слоновой кости, и я не могу отделаться от мысли, что после всех ботинок, которые будут по ней ходить, она станет коричневой.
Дворецкий ведет нас по коридору, мимо полностью белоснежной кухни, в бальный зал.
Настоящий гребаный бальный зал.
Такой, какие показывают в фильмах о 1800-х годах, когда поиск будущего мужа или жены зависел именно от посещения бала.
С золотистого потолка свисают три массивные люстры, между каждым светильником – арка из искусно вырезанного дерева. Сверкающий пол, маленькие блики от люстр – все почти ослепляет меня. Словно смотришь на чертово солнце.
– Лицо, – бормочет Зейд рядом со мной. Только когда он это произносит, я понимаю, что мое лицо перекосилось в гримасе отвращения.
Не потому что это место уродливо, а потому что оно такое чертовски… претенциозное и кричащее. Мне не нужно видеть остальную часть дома, чтобы понять, что это место вопит: «Посмотрите на меня, у меня есть хреналлион долларов, и я не собираюсь делиться этим богатством с голодающими по всему миру».
Но что я знаю? Мне всегда было интересно,
Я натягиваю маску безразличия, оглядывая сотни людей, находящихся в бальном зале. Все одеты по высшему разряду, гости совершенно разные – от совсем молодых до людей, которые выглядят так, будто уже находятся на смертном одре.
Зейд подставляет мне свой локоть, и все клетки моего мозга говорят мне, что мне следует отклонить это приглашение. Но это говорит моя гордость, а я не в том положении, чтобы позволить гордости взять над собой верх. Мне неприятно это признавать, но рядом с Зейдом мне безопаснее.
Я нехотя хватаюсь за его локоть и прислоняюсь к его боку. Ощущение, будто руки разглаживают сырую глину. Невзирая на изломы в наших телах, мы идеально прилегаем друг к другу.
В течение следующего часа мы бродим по бальному залу, разговариваем со случайными людьми, многие из которых мне знакомы по новостям, спорим о законопроектах и законах, которые обычно ничего не дают, а только еще больше сминают американцев своими пальцами.
Зейд очарователен, его поведение безмятежно и немного сдержанно, но ему все равно удается располагать к себе людей, и они ловят каждое его слово.
Большинство их взглядов задерживаются на его шрамах. Вопросы, которые никогда не будут заданы, остаются на кончиках языков. Можно предположить, что это происходит из-за невежливости вопроса, но на самом деле от того, что от Зейда исходят флюиды устрашения, как повсюду носит с собой дизайнерскую сумочку женщина.
Несмотря на это, он представляет собой то еще зрелище, пока работает в этом зале, завоевывая доверие и интерес этих людей в считанные минуты.
Я понятия не имею, кто из них причастен к операции Зейда, а кто нет, но он смотрит на каждого из этих людей так, будто точно знает, кто они такие и всю историю их жизни. Может быть, именно поэтому он так глубоко затягивает их – заставляет их чувствовать себя так, будто они знакомы уже много лет.
С другой стороны, я не могу расслабиться. Социальная тревога лижет мои нервы, заставляя сердце биться чаще обычного. Я улыбаюсь незнакомцам и смеюсь надо всем, что они говорят, делая то, что у меня получается лучше всего – манипулирую эмоциями людей с помощью своих слов. Я представляю, что все они – заядлые книгочеи, а слова, которые я произношу, печатаются на чистых листах бумаги, чтобы их жадные глаза могли их поглотить.
