– Что касается лжецов, – вклиниваюсь я. – Я их чертовски не люблю. Вообще-то, меня от них передергивает. Ты хочешь, чтобы я дергался, когда мой палец на спусковом крючке?
Губы Макса становятся одной жесткой линией.
– Твоя девушка замешана в деле, касающемся моего лучшего друга…
– А что касается предположений, – снова вклиниваюсь я, ухмыляясь, когда Макс раздраженно фыркает. – Они беспочвенны, и в большинстве случаев ты очень чертовски ошибаешься. Адди не имеет никакого отношения к смерти Арчи. А вот я – имею.
Макс дергает головой в мою сторону, но его останавливает пистолет, по-прежнему крепко прижатый к его виску. Он сжимает зубы, его грудь вздымается от ярости. Я улыбаюсь, глядя, как дрожит его тело.
– Что, Адди – твоя бывшая или что-то в этом роде? Ты ревнуешь, что она захотела Арча? – шипит Макс.
Боже, эти двое действительно были лучшими друзьями. Они говорят совершенно одинаково на смертном одре.
Я пожимаю плечами, меня это не беспокоит.
– Я приревновал, но она точно не бывшая. Твой лучший друг был дерьмовым человеком. Вы, жалкие куски дерьма, может, и получаете удовольствие от того, что бьете женщин, но я не могу сказать, что нахожу в этом удовольствие.
– Я, мать твою, убью…
– Ни хрена ты не убьешь, – перебиваю я в третий раз. – Ты головастик в океане с акулами и понятия не имеешь, кто я такой, но скоро ты узнаешь.
Когда глаза Макса встречаются с моими, я оскаливаю зубы, достаю свой телефон и нажимаю кнопку воспроизведения на ожидающем видео.
На нем отец Макса сидит в кресле с кляпом во рту. По его лицу стекают пот и слезы; он смотрит в камеру со всем страхом, который когда-либо знало человечество.
Эти двое близки настолько, насколько могут быть близки отец и сын, разделяющие интерес к наркотикам и избиению женщин ради забавы.
Его отец пытается выплюнуть кляп, умоляя спасти его жизнь. У меня нет планов убивать этого типа. Хоть он и дерьмовый человек, но мертвым он не принесет мне никакой пользы. Он будет мечом, занесенным над головой Макса.
Я был очень близок к тому, чтобы войти сюда и пристрелить их всех, но тогда мне пришлось бы поубивать и все их семьи, а моей девочке не нравится, когда я так поступаю.
Теперь, когда Адди на их прицеле, чем больше я их убиваю, тем больше врагов я наживаю не только себе, но и ей.
Пример А – придурок, который прижимается головой к моему пистолету, потому что я убил его лучшего друга.
У меня нет чертового времени разбираться с мелкой рыбешкой, когда в моем океане плавают большие белые акулы. К их сожалению, я гребаный мегалодон.
– Что ты с ним сделал?! – кричит Макс, дергаясь на мушке.
Я хватаю его за руку и прижимаю к стене, из его груди с силой вырывается воздух.
– Он не умер, так что успокойся. Не надо кричать, у меня чувствительные уши.
Из его рта сыплются цветистые ругательства, но я не обращаю на них внимания и стучу глушителем ему по подбородку достаточно сильно, чтобы он прикусил язык.
– Пока вы не трогаете Адди и Дайю, папаша будет жить долгой и здоровой жизнью. Я хочу, чтобы ни единого волоса не упало с их голов, понимаешь? Я знаю все о тебе, Макс, и о твоих двух помощниках тоже. Я знаю, где вы едите, спите и тому подобное. И я буду следить за тобой до тех пор, пока какой-нибудь другой жалкий засранец не всадит тебе пулю в мозг. Ты улавливаешь то, что я говорю?
Его голубые глаза сужаются в щели, с жаром глядящие на меня. Это равносильно тому, как если бы он швырнул в меня кроликом, но мне плевать, чувствует ли он себя Элмером Фаддом[9].
Я останавливаю видео с хнычущим отцом Макса и встаю, не спуская с него прицела. Точнее, с его члена. Большинство мужчин скорее умрут, чем предпочтут жить без члена.
– Мы договорились, Элмер?
Его брови взлетают при этом фамильярном обращении, но он не задает вопросов. Когда на твои фамильные драгоценности направлен пистолет, приоритеты иногда меняются.
– Да. Если ты его отпустишь.
Я широко улыбаюсь.
– Он уже на пути домой.
Я разворачиваюсь, чтобы уйти, и иду обратно к лестнице, когда его голос останавливает меня снова.
– Эй! Ты так и не сказал, кто ты, – окликает меня Макс со спины, его голос все еще полон безудержного гнева.
Оглянувшись через плечо, я усмехаюсь, и, подмигнув ему, произношу:
– Можешь звать меня Зед.
И тут я вижу себя со стороны, смеющегося от выражений на их побледневших лицах.
– Мистер Фортрайт, добро пожаловать в «Жемчужину», – произносит блондинка, ведя меня по тускло освещенному фойе. Она в строгом черном блейзере и юбке, на ногах туфли на каблуках, а волосы собраны в тугой пучок.
Эта хрень выглядит болезненно.
На ее лице безмятежная улыбка, но ярко-голубые глаза лишены блеска. В них нет жизни, и это первая подсказка о том, что она видела в этом месте слишком многое.
Вхожу в помещение, напоминающее гостиную с золотым кафельным полом, черными стенами и непристойной люстрой. На стенах в золотых рамках висят фотографии основателей клуба.
Или, другими словами, стены украшают изображения с лицами кучки гребаных насильников.
