Ненавидел пленницу. Она стала позорным шрамом на его жизни. Ненавидел и жалел…
Кричал, обвинял, но больше от того, что хотелось выть и заткнуть терзания и боль от понимания собственной подлости. От того, что девушка стала горемычным свидетелем глубины его низости.
Мысленно оправдывался перед Юлей, перед собой. Так сложилось. Нельзя было по-другому. В ТО время никак по-другому было нельзя… Он должен был казаться максимально жестоким, запугать её, ошеломить, лишить возможности к сопротивлению.
Потом… Пройдёт время… Всё образумится. Всё как-нибудь разрешится… Рассосётся…
*******
Следующий день прошёл без событий.
Георгий куда-то уехал до позднего вечера.
Закрыл девушку в полуподвальной комнате. Оставил еду, воду, кипяток в термосе. Принес старые книги, журналы. Хмурясь и чувствуя себя не в своей тарелке, вывалил эти скудные скрашиватели досуга на её кровать.
Чтоб не скучала? Она горько усмехнулась про себя — ещё бы раскраски добавил и карандаши с фломастерами…
Юля, оставшись одна, первым делом проверила запор, потолкала дощатую дверь… Попрыгала возле окна, безуспешно пробуя дотянуться и хоть что-нибудь разглядеть в нём. Бесцельно покружила по комнате.
Обнаруженным возле умывальника веником, смахнула со стен и потолка раздражающую паутину. С брезгливостью и любопытством переворошила слежавшиеся вещи в шкафу.
Присмотрела себе длинный жилет из белой овчины. Надела, он был тяжёлым и тёплым, сохранившим запах ушедших лет.
Заняться было нечем… Это было царство покоя, безмолвия и дохлых мух. Казалось, даже воздух застыл в этом забытом и оторванном от мира уголке.
Днём было не очень тревожно, сначала она даже порадовалась одиночеству. Но с наступившими сумерками подкралась густая мгла, а с ней и примитивный страх. Страх темноты.
Свет в её тюрьме включался снаружи…
Поэтому возвращению Георга пленница тихо порадовалась.
Мужчина приехал в более спокойном настроении. Сразу выпустил из заточенья, беспокойно рассмотрел её бледное, печальное лицо.
Виновато вздохнул. Вид был немного смущённым. Выложил на кухонный стол полуфабрикаты, велел на скорую руку приготовить ужин.
Крутился за спиной, пока она стояла у плиты. Наблюдал, подсказывал, помогал.
Проследил, чтоб доела всё, что было в тарелке. Поставил на стол фрукты, сладости. Настоял, чтоб попробовала их.
Было похоже, что он испытывал облегчение, когда она, подчиняясь, пусть без настроения, с недовольным видом, но всё же отправляла в рот пищу.
Приказал походить по дому взад — вперёд: «Надо двигаться, весь день без движения. Так нельзя, это вредно…»
Юля насмешливо стрельнула глазами и горько хмыкнула: «Выгул зеков в тюремном дворике?»
Зло заложила руки за спину и сделала несколько кругов по комнате, опустив голову и раскачиваясь из стороны в сторону так, будто на ногах висели кандалы. Изображая заключенного.
Понимала, что рискует разозлить надзирателя. Изображать безмолвную кротость и повиновение получалось плохо. Огонь ненависти полыхал внутри и вырывался наружу с каждым движением.
Георг вздёрнул брови, покачал головой и невесело усмехнулся. У него было подавленное настроение, выглядел не менее грустным и потерянным, чем его арестантка.
Потом прошёл ещё один такой же день. Ещё и ещё…
Первую неделю он почти всегда отсутствовал до позднего вечера. Два раза совсем не приехал на ночь в дом.
Тогда Юле становилось жутко: в одиночестве, спрятанная от людей в холодном полуподвале. На двери запор.
Она одетой ложилась на кровать. С головой накрывалась двумя одеялами, сворачивалась клубочком, выставляла одно ухо и тревожно прислушивалась к каждому звуку. К скрипам старого дома, к протяжному завыванию ветра, к невнятному шороху в углу… Мышка?! Здесь, наверное, и змеи ползают?! Иногда, как эхо, издалека доносился лай собак. Значит, где-то не очень далеко живут люди?
Ни интернета, ни телевизора… Только куча старых журналов и книг с пожелтевшими страницами. Потемневшие стены, серый неровный потолок. Узкое окно, в которое едва пробивался дневной свет. Старый покосившийся шкаф с чужим тряпьём и широкая твёрдая кровать…
За эти долгие дни девушка изучила и возненавидела всё, что находилось в помещении. Каждую трещинку, тряпку, рисунки на стенах, потолке и полу. Эту проклятую дверь, изолирующую от окружающего, от внешней жизни.
Теперь это её мир. Существование… Никто из близких не догадывается, что она здесь. В этом диком, страшном месте. Что это её реальность. И чужой человек возложил на себя право распоряжаться её судьбой.
Если когда-нибудь он совсем не вернётся? Если с ним что-нибудь случится, то она не сможет выбраться и погибнет в своей клетке от голода и холода?
Изо дня в день узница умоляюще заглядывала в кислое лицо своего тюремщика:
— Отпустите меня, пожалуйста! Зачем Вы меня удерживаете? Я сразу улечу домой, никому ничего не расскажу.
Он отворачивался, злился и отрезал: «Скоро отпущу, не переживай! Пока рано. Надо немного потерпеть.»
— Мне страшно здесь! Я боюсь сидеть в закрытом подвале, в закрытом доме! Здесь темно, всё скрипит, при сильном ветре что-то брякает и воет наверху!
