Подпоясывала, колыхающиеся вокруг фигуры одеяния, ядовито-оранжевым шарфом с фиолетовыми и зелёными полосами. Натягивала огромные спортивные штаны жёлтого цвета и с невозмутимым видом выкатывалась из комнаты. Пусть хавает и наслаждается её клоунским видом!
От очередного попугайского облачения Георг замирал и странно хрюкал.
Покрутившись так возле входной двери, в ожидании его, Юля, скрывая ликование от удавшейся мести, тихонечко косилась на мужчину.
Натыкалась на удивлённый, ироничный взгляд. Замечала подрагивающие уголки губ, тяжёлый вздох. И злорадствовала.
Да!!! Любуйся! Именно для тебя, исключительно для тебя — только такая эстетика и годится!
Из головного убора в кособоком шкафу нашёлся только серый колючий платок, который девушка категорически не хотела надевать.
Она привыкла почти всю зиму обходиться без шапки, пользуясь в случае необходимости капюшоном.
Георг, насмешливо обозрев очередной дурацкий наряд недовольно и грозно поинтересовался — почему она без головного убора. Никакие объяснения и робкие просьбы не помогли. Он своими руками накинул на её волосы старый платок и стянул тугим узлом сзади на спине. Развернул лицом к себе деловито и критически оценивая содеянное.
Пленница сникла, опустила голову, задышала часто и глубоко, отчаянно сдерживаясь, чтоб не расплакаться. Хотелось, чтоб хотя бы волосы оставались внешне свободными без подчинения чужому диктату. Это роднило и символически связывало с былой независимостью…
Мужчина непонимающе посмотрел на её задрожавшие и по-детски выпятившиеся губы, несчастные глаза, переполненные готовыми выплеснуться слезами, и …сам расстроился… Смущённо и озадаченно потёр свой лоб и добрым, успокаивающим голосом, как ребёнка, начал уговаривать девушку:
— Холодно уже, простынешь. Здесь бывают очень сильные ветра. Я не заставляю носить платок постоянно. Только на улице. Пусть колючий, не маленькая, потерпи. Зато тёплый и не продуваемый.
Усмехнулся язвительно, подмигнул и уверенно добавил:
— Самое главное — в таком весёленьком наряде пропадёт желание сбежать.
И обалдело развёл руками, наткнувшись на исподтишка брошенный ею ёжистый взгляд, откровенно предупредивший его: «Ха!!! Ты меня ещё не знаешь!!! Разве такая мелочь может остановить?»
В комнате наверху находилось большое зеркало. От пола до потолка, по размеру живших когда-то в этом доме высокорослых людей.
Юля однажды подошла к нему, чтоб оценить свой наряд перед выходом во двор и ужаснулась… В зеркале она увидела себя: бледную, с потухшим взглядом, опущенными уголками рта, в уродливой комичной одежде. В смешно повязанном платке надёжно прятавшем её густые, вьющиеся волосы, которыми она очень гордилась.
Собственное отражение грустно глянуло на неё глазами уставшей от действительности, жалкой, нелепой старушки.
В прежней жизни она любила красиво одеваться. И получала от этого удовольствие.
У неё всегда были несколько пар обуви, каждой из которых она пользовалась только с определённой одеждой, сумочкой, украшениями. Разных фасонов и цветов брючки, джинсы, юбочки, блузки, платья. Она тщательно следила за тем, чтоб надеваемые вещи сочетались между собой по цвету, стилю и соответствовали задуманному образу.
Ко всем нарядам вдумчиво, долго, с любовью подбирала подходящие именно к нему аксессуары. Браслетики, колечки, брошки, подвески, воздушные шарфики…
Недорогие, недолговечные милые безделушки. Предназначение которых — однодневной красочной бабочкой оживить настроение, украсить день и дать место следующей лёгкой искорке радости.
Щепетильно следила и ухаживала за своей внешностью. Без фанатизма. Со здоровым желанием выглядеть привлекательно и женственно.
Здесь за небольшой промежуток времени, казавшийся узнице чуть ли не десятилетием, исчезло влечение поддерживать себя в безукоризненном виде.
Нет, она не ходила грязной: соблюдала необходимую гигиену, мылась, причёсывалась, надевала чистую одежду, стирала вручную своё добро. Домашними костюмами служили лёгкие летние наряды из отпускной сумки.
Но всё чаще накидывала поверх своих тряпок какой-нибудь старушечий балахон из чужого шкафа. Пряча и храня под мрачной скорлупой чужих шмоток родные и любимые вещи. Как воспоминание об утраченной связи с исчезнувшим, дорогим миром. Стало совершенно безразлично, как выглядит и что на ней надето.
Кроме Георга её никто не видит. А для него хотелось стать максимально, подчёркнуто непривлекательной… Чтоб доказать и уязвить тем, что он не вызывает стремление прихорашиваться и быть красивой.
Притеснённый характер тихо бунтовал. До зуда подмывало препираться с ним. Подтравливать и высмеивать. Но вслух это делать нельзя. Максимум, что оскорбительного можно сделать для тюремщика — стать отталкивающей внешне.
Назло зверю.
И даже назло себе. Но, увидев себя в новом образе испытала ещё одно унизительное потрясение.
Больше к зеркалу не подходила.
Постепенно Юля пришла к выводу, что лучше не провоцировать хозяина дома ни на какие эмоции. Не показывать свой страх, слёзы, грусть. Ни спорить, ни язвить, не злить. Крепко держать язык за зубами.
