Он ехал медленно, словно не желая добираться до места назначения, и, когда немного позже остановился у многоквартирного дома, некоторое время он оставался за рулем, угрюмо глядя перед собой. С каждым мгновением задача, которую он перед собой поставил, вызывала у него все большую тошноту.
В конце концов он вышел из машины и медленно поднялся по устланной ковром лестнице на второй этаж дома времен королевы Анны.
Слуга впустил его, и уже через три минуты он сидел перед просторным камином в библиотеке Уайетта Петри.
Все это помещение отражало индивидуальность своего владельца. Вкус у него был безупречный, но немного академический, с налетом строгости. Это была аскетическая комната. Стены были окрашены в бледный тон и кое-где увешаны офортами и гравюрами – там были Гойя, два или три полотна в стиле модерн и крошечный Рембрандт. Повсюду стояли книги, весьма аккуратно хранившиеся, а в углу висел единственный гобелен – потускневший образчик старой венецианской вышивки.
Уайетт, казалось, был рад его видеть. Он сел по другую сторону очага, достал сигары и ликер «Бенедектин».
И от того и от другого Эббершоу отказался. Ему было явно не по себе, и после первых слов приветствия он некоторое время сидел молча, печально глядя в огонь.
– Уайетт, – внезапно сказал он, – я знаю вас уже много лет. Поверьте, я не забыл об этом, даже если задаю вам этот вопрос.
Уайетт откинулся на спинку стула и закрыл глаза, держа бокал в своих длинных изящных пальцах. Эббершоу повернулся на стуле и посмотрел на безмолвную фигуру.
– Уайетт, – сказал он медленно и ровным голосом, – зачем вы зарезали своего дядю?
На все еще бледном лице человека, с которым он говорил, не появилось никаких эмоций. Несколько мгновений казалось, что он совсем не слышал вопроса.
Наконец он вздохнул, наклонился вперед и поставил стакан на маленький книжный столик.
– Я покажу вам, – сказал он.
Эббершоу глубоко вздохнул. Он не был к этому готов; что угодно было бы легче вынести, но не это.
Тем временем Уайетт подошел к письменному столику, встроенному между рядов книжных полок, и, отперев его ключом из кармана, достал что-то из ящика; вернувшись к камину, он вручил гостю листок.
Эббершоу взял его и взглянул на него с некоторым удивлением.
Это была фотография девушки.
Ее лицо было округлым, почти детским и обладало той своеобразной невинной сладостью, которая, кажется, принадлежит только определенному типу златовласых молодых леди, красота которых почти всегда ужесточается с возрастом.
Когда делался этот снимок, подумалось Эббершоу, девушке было семнадцать, а может, и меньше. Она была бесспорно красива в своем бесхитростном образе златовласого средневекового ангела.
Он бы никогда не поверил, что Уайетт обратил внимание на кого-то вроде нее.
Эббершоу повертел фотографию в руке. Это была одна из дешевых глянцевых репродукций, которые тысячами распространяются среди театралов.
Он сидел и беспомощно рассматривал; непонимающий и очень смущенный.
Уайетт пришел ему на помощь.
– Ее сценический псевдоним был Радость Любви, – медленно произнес он, и снова воцарилась тишина.
Эббершоу все еще был в крайнем недоумении и открыл рот, чтобы задать очевидный вопрос, но другой мужчина прервал его – и горечь его тона удивила доктора.
– Ее настоящее имя было Долли Лорд, – сказал он. – На этой фотографии ей семнадцать, и я любил ее – до сих пор люблю – самым искренним и глубоким образом. – Он просто добавил: – Я никогда не любил никого, кроме нее.
Он молчал, и Эббершоу, который с каждой минутой чувствовал, что понимает все меньше и меньше, тупо смотрел на него. В том, что этот человек был искренен, не было никаких сомнений. Тон его голоса, каждая черточка его лица и тела свидетельствовали о силе его чувств.
– Я не понимаю, – сказал Эббершоу.
Уайетт тихо рассмеялся и заговорил быстрее, серьезнее, тем же тоном:
– Она блистала в массовой сцене из «Веры святого Губерта», прекрасной полусвященной оперетте, которую они ставили в Художественном театре Виктора Гордона, в Найтсбридже, – сказал он. – Именно там я впервые увидел ее. В снуде на голове и в плаще она выглядела великолепно. Я влюбился в нее. Мне пришлось немало повозиться, чтобы узнать, кто она такая. К тому времени я был без ума от нее.
Он остановился и посмотрел на Эббершоу своими темными глазами, в которых теперь был мятежный, почти фанатичный свет.
