– Вы можете назвать это абсурдом, учитывая современное отношение к платонической любви, – сказал он, – но я влюбился в нее так, как девять из десяти мужчин не смогли бы с начала времен, и буду любить ее, пока все животное в нас не будет умерщвлено естественным путем и род человеческий не придет к своему концу. Я любил именно ее, ее лицо, осанку, тело. Она казалась мне идеалом женщины. Она стала моей единственной целью. Я мечтал о ней, в мыслях видел ее своей женой… – На мгновение он заколебался и вызывающе посмотрел на Эббершоу, но, поскольку тот ничего не сказал, он снова продолжил: – Я узнал, что в своей не сценической жизни она была из тех, кого называют хореографами, в одном из ночных клубов на Шефтсбери-авеню. И я пошел туда, чтобы найти ее. Управляющий сказал мне, что за полкроны и дополнительную плату я получу и танец, и многое другое, и главное – возможность говорить с ней, сколько захочу.
Он снова заколебался, и Эббершоу смог увидеть по его лицу, как много значило для него это разочарование.
– Как вы знаете, – продолжал Уайетт, – я несведущ в женщинах. Как правило, они меня совершенно не интересуют. Думаю, именно поэтому моя Радость меня так увлекла. Я хочу, чтобы вы поняли, – вдруг вспыхнул он, его голос сделался диким, – что тот факт, что она была не моего круга, что ее акцент был ужасен, а ее ногти безобразно наманикюрены, не имел для меня никакого значения. Я был в нее влюблен: я хотел на ней жениться. Тот факт, что она была глупа, меня тоже не сильно смущал. О, она была невероятно глупа – в страшнейшем сочетании грубого невежества и невинности. Да, – с горечью продолжал он, уловив невольное выражение лица Эббершоу, – невинность. Думаю, именно это меня сломало. Она была невиннее дикарки и не смыслила ни в чем. Элементарный цивилизованный кодекс добра и зла был для нее непостижим. В ее голове был сущий кошмар. – Он вздрогнул, и Эббершоу почудилось, что он начал понимать: то, что обычно сравнительно легко переживают отроки, погубило аскетичного отшельника двадцати семи лет, подточило его разум.
Поэтому следующее замечание Уайетта удивило его.
– Она меня заинтересовала, – заявил он. – Я хотел изучить ее. Поначалу я думал, что ее необычное психическое состояние было следствием случайности – неудачных обстоятельств рождения и отсутствия воспитания, – но обнаружил, что ошибался. Именно это превратило меня в особенно воинственного социального реформатора. Вы следите за мыслью, Эббершоу? – Говоря это, он наклонился вперед, его глаза были устремлены на лицо собеседника. – Вы меня понимаете? Ее психические деформации были не случайностью, а результатом злого умысла.
Эббершоу вздрогнул.
– Невозможно, – невольно сказал он, и Уайетт ухватился за это слово.
– Невозможно? – страстно повторил он. – Я полагаю, так сказал бы каждый на вашем месте, но все же вы ошибаетесь. Я начал выяснять. И выяснил. Эту девушку обучали с детства. Она была идеальным порождением дьявольского замысла и при этом не единственной жертвой. Там работало целое общество, Эббершоу, высокоорганизованная преступная организация. Эта девочка, моя девочка, и еще несколько ей подобных были маленькими колесиками в механизме. Они были «кошачьи лапки» – инструменты, с помощью которых можно привязать к себе неких людей или получить некую информацию. Ужасно, когда девушка осознает, что с ней творят, в случае если у нее был выбор, как жить, но подумайте: воспитанные такими с детства, умы сознательно развращенные, намеренно развитые в определенных направлениях… Это свело меня с ума, Эббершоу.
Некоторое время он молчал, опустив голову на руки. Эббершоу поднялся, но тот нетерпеливо повернулся к нему.
– Не уходите, – сказал он. – Вам надо это услышать.
Маленький рыжеволосый доктор тут же сел.
