Больше не было слышно гула двигателя, и казалось, будто он падает прямо на них. В следующее мгновение он прошел так близко, что они почти почувствовали ветер на своих лицах. Затем он оказался на рулежной дорожке и остановился в свете все еще горящих фар большой машины.
Повинуясь инстинкту, они поспешили к нему и лишь на расстоянии двадцати ярдов от него заметили, что сообщник Уитби успел первым и теперь возбужденно разговаривал с пилотом.
– Боже мой! – сказал Мартин, внезапно остановившись как вкопанный; в тот же миг его мысль пришла в голову и остальным.
Сквозь пелену гнева и изумления, окутавшую их, ясно доносился четкий голос Уитби:
– Я заметил на борту пулемет. Вот что мне нравится в этих немцах – умеют же работать эффективно. Учитывая то, что́ мой взбудораженный коллега, вероятно, сказал пилоту, мне лучше к ним не приближаться. Не могли бы вы выключить фары, когда будете возвращаться? Они уже не понадобятся. И сама машина ваша, если хотите. – Он остановился и улыбнулся им. – До свидания. Полагаю, вы рассердитесь, если я поблагодарю за то, что вы приехали меня проводить? Нет-нет, – резко добавил он, когда рука Мартина метнулась к карману. – Прошу, не делайте этого, – повторил он более серьезно. – Мои друзья наверняка убьют вас без малейших угрызений совести, а я этого не хочу. Поверьте мне, мои дорогие молодые люди, какие бы теории вы ни строили, я не убийца. Я покидаю страну столь мелодраматичным образом, потому что это устраняет неудобства, которые могли бы возникнуть, если бы я стал размахивать своим паспортом. Не подходите ближе. Прощайте, господа.
Пока они смотрели ему вслед, рука Мартина снова скользнула в карман.
Эббершоу коснулся его:
– Не будьте дураком, старина. Если он совершил одно убийство, не соблазняйте его на другое, а если нет, не нужно помогать ему стать убийцей.
Мартин кивнул и позволил себе несколько совершенно некультурных выражений.
Они стояли и наблюдали за крылатой машиной, из кабины которой в их сторону был направлен пистолет. Наконец самолет покатился по дорожке. Друзья повернули обратно к «райли».
– Одурачил он нас, – с горечью сказал Мартин. – Обхитрил, обвел вокруг пальца, выражайтесь как хотите. Убийца Кумба только что ушел от нас, а мы-то, бедолаги, доверчиво слушали его сказки, чтобы скоротать время, пока к нему на выручку не подоспеют его приятели. Хотелось бы мне завладеть их пулеметом.
– Чувствую себя ужасно. – Прендерби мрачно кивнул. – Мы его раскусили, а ему все сошло с рук.
Эббершоу покачал головой:
– Он, конечно, сбежал… Но я не думаю, что у нас есть причины сожалеть об этом.
– Что вы имеете в виду? Считаете, он его не убивал?
Они посмотрели на него недоверчиво.
Эббершоу кивнул и тихо произнес:
– Я знаю, что он его не убивал.
– Боюсь, в этом я не могу с вами согласиться, – хмыкнул Мартин. – Господи! Я никогда не прощу себя за то, что был так одурачен!
Прендерби был склонен с ним согласиться, но Эббершоу остался при своем мнении, и выражение его лица, когда они молча ехали обратно в город, было очень серьезным и каким-то напуганным.
Все следующие шесть недель, последовавших за неудачной поездкой в Эссекс-Марш, Эббершоу и Мегги были поглощены подготовкой к свадьбе, которая, как они решили, должна состояться как можно скорее.
Прендерби, казалось, хотел вообще забыть о Блэк-Дадли: его собственный брак с Жанной был не за горами и предоставил ему более интересную пищу для размышлений и бесед, а Мартин Уотт вернулся к посещению своих излюбленных мест в Сити и Вест-Энде.
Уайетт пребывал в своей квартире с видом на Сент-Джеймс, очевидно, как всегда, загадочный и закрытый.
Но Эббершоу не забыл полковника Кумба.
Он не поведал все это своему другу, инспектору Дэдвуду из Скотленд-Ярда, по причине, которую не мог выразить даже самому себе.
В его голове формировалась идея – идея, от которой он отмахивался, но которой все же не мог избежать.
Напрасно он убеждал себя, что мысль его абсурдна и нелепа; шли дни, дело Блэк-Дадли постепенно забывалось общественностью, но тем больше коварная теория воздействовала на разум, и теперь она преследовала его денно и нощно.
Наконец, с большой неохотой, он дал волю своим подозрениям и принялся проверять эту теорию.
Его процедура была несколько хаотичной. Большую часть недели он провел в читальном зале Британского музея; за этим последовал период уединения в собственной библиотеке с редкими заходами в книжные магазины на Чаринг-Кросс-роуд, а затем, как будто не удовлетворив свою жажду скучнейшего предмета, который его в принципе не интересовал, он провел целые выходные в кенсингтонском доме своего дяди, сэра Доррингтона Винна, бывшего профессора археологии Оксфордского университета, человека, который мог говорить только о своем предмете.
Еще через день с небольшим Эббершоу завершил свои изыскания в Британском музее, и однажды вечером он обнаружил себя едущим по Уайтхоллу в направлении аббатства; его лицо было бледнее обычного, и в глазах было беспокойство.
