Быстро темнело. Здесь же на площади
Город в условиях чрезвычайного положения оставался целую неделю: везде патрули, БТРы, кое-где стояли танки. Местное радио целыми днями твердило о хулиганствующих элементах, происках империализма, контрреволюции. Стали исчезать люди. Многих брали прямо на заводах. В середине июня я уехал из Новочеркасска. В Москву, где поступил в университет».
Журналист В. Ладный отмечает, что «бабушка тогда не пустила маленького Сашу Лебедя на Дворцовую площадь. И уберегла его от расстрела.
На Новочеркасском кладбище царила непривычная суета. Рабочие выносили из грузовичка цветы, высаживали на четырех братских могилах — зелено-желтые и еще алые наискосок, будто траурные ленты. 26 человек похоронены тут 2 года назад; а убиты они… ровно 35 лет назад. Такой вот страшный парадокс.
Мировая история помнит, множество случаев, когда полиция расстреливала толпы соотечественников. Но кровавые события июня 1962 года стоят особняком в этом ряду. Потому что в тот день, 2 июня, демонстранты шли к Дворцовой площади Новочеркасска в нарядной одежде, в белых рубахах, с красными знаменами и портретами Ленина. Фразы «моя милиция меня бережет» и «слуги народа» вовсе не вызывали тогда смеха — напротив, в них верили.
Очевидцы рассказывали, что один мальчишка так и лежал потом на площади — с простреленной грудью и пробитым портретом Ленина в руках.
Когда Ольга Артющенко пришла забирать сына, хотя бы труп его — во всех инстанциях ей говорили: вы о чем? Никто не погиб. Идите, пока сами целы.
— По сей день неизвестна точная цифра павших, — говорит мне занимающийся эксгумацией и опознанием археолог-эксперт Николай Крайсветный. — Для пущей секретности погибших закапывали ночами, ногами утрамбовывали в общие ямы. Лишь через 33 года павшие обрели могилы. Но не все: например, трупы расстрелянных по приговору суда так и не выданы — даже после полной реабилитации. И погибших детей не можем найти — кто говорит, их закопали в дамбу за тюрьмой, кого сбросили в шахту… Погибло гораздо больше, чем объявили официально. Просто невыгодно властям показывать реальное число застреленных — так происходит всегда.
— Мы в центре живем, НЭВЗ от нас далеко, — рассказывает мне Екатерина Григорьевна Лебедь, мама знаменитого теперь уроженца этих мест. — Когда в 62-м люди пришли к зданию администрации, я слышала, как приезжал Микоян и призывал к порядку: «Разойдитесь, разойдитесь!» Со второго этажа администрации мы видели, как в разных направлениях шли танки… А сыну моему Саше было 12 лет, и когда началась стрельба, они с братом сидели на тютине перед домом, объедали ее. Бабушка, Анастасия Никифоровна, согнала их с дерева и заперла в доме, сказала: никуда не ходите! А то Сашка, конечно, рвался туда, как любой мальчишка.
Маленького Александра Лебедя не пустили. А кем могли бы стать мальчишки, которые прорвались? Которых раздавили, расстреляли? Если б выросли?
А те, кого сослали в лагеря?
Председатель фонда жертв новочеркасской трагедии Валентина Водяницкая показывает мне список: 59 было ранено, 7 — расстреляно по приговору суда со странной формулировкой «бандитизм» и реабилитировано посмертно, 122 — посажено.
Вале было 23 в те страшные дни. Красивая деревенская девчонка, работавшая на электровозостроительном — НЭВЗе — крановщицей, она выбежала на площадь посмотреть: «Интересно же, а я маленького роста, прыгаю, лезу поближе». Когда солдаты открыли огонь, инстинктивно спряталась за спину одного из них: «Дядечки, не надо!». Она была советской девушкой и думала, что человек с ружьем защитит. «Солдатики забаррикадировались, смотрю, один плачет — зачем, говорит, мы в своих стреляем?»
Потом военные вытолкнули ее на балкон горкома партии:
«Крикни, чтоб толпа выпустила танки с площади!» — приказал ей полковник. И она кричала, уговаривала. Вернулась к полковнику: «Они не хотят!» — «Спроси, почему?» Валюшка вышла к толпе. И услышала многоголосый крик: «Пусть Микоян видит, что с нами делают!»
Потом были две недели работы на кране и молчаливый человек в штатском внизу. Потом голубая «победа», куда кричащую Валю запихнули и увезли от заводской проходной, оставив на пыльной трассе трехлетнего ее сына Женю. Абсурдные обвинения сменялись, как в калейдоскопе: «Плеснула водой в лицо предисполкома», «Организовала подпольную типографию», «Призывала убить Микояна».
