Иду прямо к лестнице. Сара зажмуривается, сжимает зубы, задерживает дыхание. Господи, даже думать не хочется,
Одна ступенька, вторая, третья. Хорошо. К двери тянусь с опаской, словно она раскалена и я неминуемо обожгусь, едва дотронувшись до ручки.
Холодная медь. Ледяная. Дверь открывается со скрипом и с таким же скрипом закрывается.
— Удалось, — чуть громче, чуть радостнее, чем нужно.
Увы! Кричать в особняке Блэков всегда было небезопасно.
— Ты?! — от пронзительного вопля я на секунду глохну и вздрагиваю, чуть не уронив безвольное тело Сары на пыльный пол.
Ну, здравствуй, матушка.
Ее портрет прямо против двери. Она там такая, какой я сиятельную Вальпургу Блэк уже не помню. Бог — а вернее, Азкабан — уберег от жуткого зрелища. Старуха. Сморщенная, высохшая, словно мумия, с блестящим взглядом одержимой. И это моя мать? Поневоле начнешь беспокоиться: что если безумие заразно и мне суждено кончить свои дни вот таким лишившимся разума призраком. Жуть. Решено, завещаю себя кремировать! А портрет «беглому гаденышу» и так не положен.
— Как ты посмел явиться сюда? Выродок! Позор нашего рода!
— Да вот, посмел! — я тоже кричу. — Тебя спрашивать не стану!
Она таращит глаза, вопит, повторяя помногу раз весь набор гадостных словечек, которыми награждала меня много лет назад. А потом еще новых — до кучи — сплошь мерзких и грязных эпитетов. О! Мадам, в самый раз для аристократки!
Но я не слушаю, склоняюсь телу Сары.
— Ну, же очнись, Хиддинг! Очнись, мать твою!
Бью ее по щекам, тормошу за плечи. Ничего. Проклятье!
Спокойно, Сириус! Если может быть спокойствие в обстановке беспрерывного потока брани, льющегося, как нечистоты из канализации.
Щупаю пульс у Сары на руке. Ничего. К горлу подступает ком. Не так! Надо на шее, как учили. Ты ведь отличником был на аврорских курсах, Блэк. Давай, вспоминай!
Слабо, очень слабо, но что-то трепыхается под моими трясущимися пальцами.
Жива, дышит. Ждать, когда придет в себя?
Подхватываю ее на руки. Куда же тащить, да еще в таком мраке? Дом, Мерлин знает, сколько лет необитаем: мало ли, что здесь завелось… Уж лучше — в прихожей. Достаю палочку. Слава Богу, хоть это я могу сделать в треклятом доме без опасения. Плевать сто пятьдесят раз на надзор.
— Энервэйт! — ноль эффекта.
— Энервэйт! Энервэйт! Энервэйт! — с каждым разом все громче и громче.
Ах, гори все к чертовой матери!
— Агуаменти! — как из ведра льется вода на безжизненное лицо.
Судорожный вздох. Еще. Сара не открывает глаз, просто ловит ртом воздух, изгибаясь с каждым разом все больше и больше. Мое секундное ликование: «Я оживил ее, оживил!» — сменяется ужасом. Вздохи переходят в хрипы и тут только я понимаю, что в коридоре зловещая тишина. Мамаша заткнулась?
Поднимаю на нее глаза. Старуха глядит в темноту, но не на меня — на Сару и… улыбается. Нет! Скалится от отвращения.
— Маггла? — она словно не верит увиденному. — Ты принес сюда магглу? — вся площадная брань, только лившаяся из ее уст в мой адрес, ничто перед этим словом. — Гнусная падаль! Сдохни! Сгинь.
— Заткнись! — ору я, не желая скрыть отвращение, ненависть и ужас. Что же ты наделал, Блэк? Что же вы все, чертовы чистокровные суки-Блэки, наделали с этим гребанным домом, если он убивает сам? Душит, истребляет ненавистную немагическую кровь и плоть.
В три шага, перевернув по пути что-то тяжелое и чуть не ударившись головой о стену, подлетаю к портрету, яростно дергаю пыльные портьеры. Они слушаются не сразу. А Вальпурга Блэк все с тем же хищным, почти нечеловеческим оскалом выкрикивает:
— Гляди! Гляди, выродок, как она подыхает! Пустая, никчемная девка! Животное! Тварь без роду, без племени! Гнусное отро…
Полотнища смыкаются и наступает тишина.
Разворачиваюсь к двери. Сара все-таки открыла глаза. Лучше бы я их не видел. Но я вижу. Вижу даже в темноте, как они расширены от ужаса. Так выглядит, наверно, тот, кто отчаянно хочет жить, понимая, что умирает. Хиддинг держится за горло, силясь вздохнуть, но невидимая сила продолжает душить ее. Губы синеют. Новый обморок вот-вот случится и теперь уже — навсегда.
Сириус, не стой столбом, сделай что-нибудь!
Господи, но что? «Это темная магия.
