— Личный транспорт наших граждан. У нас маломерных судов, как принято называть эти лодки, куда больше, чем автомобилей. И весь этот флот не только для прогулок, но и для рыбной ловли. Конечно, большинство владельцев лодок соблюдают установленную законом норму лова, но есть и браконьеры, настоящие хищники. Сидит себе в лодке такой хапуга, у него пара удочек, в садке мелочишка, а в стороне утоплена снасть на «красную». Подъезжаем, проверяем — все в норме, все по закону. Отъехали, он огляделся: нет никого, проверил сеть или крючья — и добычу на кукан в стороне, в приметном месте, на якорь, а сам снова за удочки... — рыбинспектор вздохнул. Заметив появившегося на палубе матроса, повторил свой совет:
— Поговорите с ним. Федору Беляницыну за семьдесят, давно на пенсии, а на берегу жить не может, без Волги. На катере служит двадцать пять лет. В свое время был известен на всю страну.
Улучив минуту, когда матрос присел на скамью на баке, я устроился рядом и попросил:
— Федор Трофимович! Расскажите о себе.
— А что рассказывать? Рыбак я. И отец всю жизнь рыбачил, и дед, да, наверное, и прадед. Отца сгубило море, такая уж наша судьба рыбацкая тогда была. Батя полмесяца плавал в относе, застудился насмерть. Мне в ту пору одиннадцать годков было.
— Как это в относе?
— А так. Рыбачил зимой. Льдину вместе со снастями оторвало и унесло в море. В то время ни самолетов, ни вертолетов не было, искали, да без толку, пока не прибило к берегу и сам не выбрался. Стал болеть да и преставился. Пришлось мне, пацану, в море идти, на первых порах весельником. Из-за этого и школу бросил. Всего два класса кончил. Но рыбу ловил. Подрос, стал самостоятельно рыбачить. В колхозе «Ленинское знамя» был звеньевым на парусном баркасе, а с 1938 года пошел в невода.
— А это что значит?
— У нас на Каспии ставные невода появились в начале тридцатых. Специальные звенья ими ловили, вот и меня определили туда. Началась Великая Отечественная, мне и еще нескольким рыбакам бронь дали, так что воевать не довелось. Зато рыбу ловили в любую погоду. На нашей рыбе много народу выдюжило.
— Тяжко было?
— Еще как! Один раз, зимой в сорок третьем было, пришел на берег к своему баркасу движок посмотреть, а ко мне — целая куча пацанов. «Дядя Федя! Дай рыбки, с голодухи пухнем». А у меня и самого ничего нет.
Подумал, подумал и говорю мальцам: «Найдите санки и айда со мной рыбачить, что поймаю — все вам». Они бросились на берег и притащили сани, не детские, а побольше, у нас на таких зимой воду возят. Погрузил я на них сети, пешню — в общем, всю снасть. Выбрал из компании трех пацанов покрепче да потеплее одетых и потащился с этими санками к одной яме, где всегда рыба стояла. Протянул через лунки сеть и говорю ребятам: «Терпите до завтра». А те взмолились: «Нам бы хоть по одной рыбешечке, но сегодня. Вот у Лешки сестренка, может, до завтра и не доживет». «Ладно, — говорю, — ждите». А сам пробил в стороне от сети лунку и давай шестом шуровать, чтобы рыба к сети подошла. Часа два, а то и побольше колотил. Взмок весь, хотя и мороз. Ну, думаю, была не была, подниму. И на ребячье счастье, рыбы оказалось центнера полтора. Не крупная, один частик. Выбрали ее, а сеть я заново утопил. Собрали улов, целых четыре мешка получилось. Везу на санках к баркасу, а пацанам велел бежать вперед да своих дружков позвать и чтобы они сумки какие-нито прихватили. Оделил ребятню, а тут женщины появились: «Федя, дай рыбки». Старушка одна подошла. Сколько времени утекло, а как вспомню, опять ее вижу. Какая-то баба всех растолкала, кричит: «Никому рыбу не давай, я ее всю куплю», — и бутылку водки сует. Большинство женщин я знал, наши. А вот эту покупательницу да бабушку раньше не видел. Должно, приезжие. Я тогда Пелагею подозвал — с ее мужем, Иваном, вместе год рыбачили, на него еще летом сорок второго похоронка пришла. «Вот что, — говорю, — бабы, рыбу я продавать не буду, тут каждой помаленьку. Не за водку я с пацанами сеть по морозу ставил». Ну, бабы покупательницу ту взяли в оборот, и ее как волной смыло. А бабушка в сторонке так и держится. Нашел я в баркасе кусок проволоки и, как на кукан, нанизал пару лещишек да пяток таранок. Подхожу к старушке. «На, — говорю, — мать, свари себе ушицы». А та еще больше согнулась, схватила меня за руку, целует да шепчет, что отблагодарить-то ей нечем. Взглянул на ее обутку, а она в калошах да в каких-то обмотках, и пальтецо на ней ветродуйное, лицо черное, в морщинах, одни глаза живые, а в них такая тоска, словно горесть со всей Волги ей одной досталась. «Где живешь?» — спрашиваю. «Да еще нигде. Только до вас добралась». — «А вещи?» — «Какие там вещи, вот не знаю, где притулиться».