Оглянулся, а Пелагея еще здесь. Я к ней подошел, прошу: «Возьми бабушку. Мы завтра вниз пойдем на неделю. Вернусь — к себе заберу». Та в ответ только рукой махнула: ладно, мол, чего там. Подошел к баркасу, а старушки нет. Заглянул за сарай, а она там лежит прямо на снегу, и рыбешка возле нее. Взял ее на руки, в ней и весу нету, словно дите малое, донес до Пелагеи, та неподалеку жила. «Ну, говорю, Пелагеюшка, ты тут справляйся, а мне в правление, насчет завтрашнего».
Пришел, а председатель сразу: «Что, Федор, много заработал? Говорят, на колхоз теперь рыбачить не будешь, а только на спекулянтов». Еще много чего наговорил, а я жду, пока у него запал выйдет, а потом уж объяснил все, как было. Он распорядился: «Сетчонку-то сними, а то вместе с рыбой пропадет. С обозом вниз пойдете, и неизвестно, когда вернетесь». Я уже в дверях был, когда он меня остановил: «За сеткой пойдешь — кого-нибудь из тех пацанов прихвати и рыбу им отдай, если она, конечно, будет. Только шумиху не поднимай».
Я как вернулся с рыбалки — сразу к Пелагее. «Где старушка?» А ее уже схоронили. Одни документы остались. В сельсовет их сдали. Не такая уж она была старушка. Учительница из-под Сталинграда. Вот фамилию ее запамятовал.
Федор Трофимович встал, хотел уйти — видно, воспоминания расстроили его, но я попросил остаться и задал тот же вопрос, с которым обращался почти к каждому собеседнику, стараясь выяснить, как обстоит дело с рыбой сейчас по сравнению с тем, что было в войну и в послевоенные годы. Старый рыбак снова опустился на скамью.
— Красная есть — осетр, белуга, севрюга. Может, и поболе, чем раньше. А вот с частиком, по-моему, беднее стало. Раньше-то неводами помногу ловили. Я уже говорил, что еще до войны стал рыбачить на неводах. Поначалу как было? Каждое крыло невода поболе километра. Ставили его на сваях — по-нашему гундеры — и забивали их вручную. Они где стоят крепко, а где валятся. А я все присматривался, хотел понять, почему рыба часто из невода уходит. Вот и разглядел, что невод опускается неровно и большей частью на грунт не ложится, потому и рыба уходит. Сколько раз говорил об этом своему старшому, тот и слушать не хотел. В конце войны поставили меня звеньевым. А у меня к тому времени все в голове сложилось. Перво-наперво порезал у одного невода крылья пополам, по пятьсот метров. Крепко поставил гундеры, растяжками укрепил и невод положил нижней подборой на грунт. Сразу рыба пошла. Поначалу неводов было тридцать две штуки, мы их сократили, а добывать стали больше — по триста центнеров в день. В первую же путину наловили на двести сорок процентов плана. Приехали ко мне ученые, книжки понаписали, стали опыт наш распространять. В 1949 году вызвали меня в Москву, а в 1950 году вручили Сталинскую премию третьей степени: диплом, медаль и пятьдесят тысяч рублей. Потом меня сделали наставником и стали посылать в соседние колхозы. Жаль, конечно, что образованья не получил, тогда бы полегче было. Помню, приехал в одну бригаду, берут там по шестнадцать центнеров в день. Осмотрел я их снасти, вижу — крылья задраны над водой, словно они собрались чаек ловить. Перестроил все по-своему, и дело пошло. Стали брать по сорок, пятьдесят, шестьдесят центнеров. Да, рыбы тогда много было... Извините, заговорился я с вами, пойду на камбуз чай готовить. Капитан, наверное, сердится.
Подошел мой сопровождающий и поинтересовался, рассказал ли Беляницын, как стал лауреатом.
— Рассказал, но не очень подробно.
— Они с капитаном молчуны. Когда Федор Трофимович по болезни на пенсию вышел, он загрустил дома, и капитан уговорил его пойти на этот катер. Вот четверть века вдвоем плавают. Идемте на нос, выберем место позанимательней, приткнемся к берегу, порыбачим. Нужно на уху рыбешки натаскать. А то и сегодня борщом потчевать станут.
Бурлаков предложил побывать в Ахтубинской районной инспекции рыбоохраны, и мы направились вверх по Волге. Навстречу шли груженные лесом баржи, торопились за нефтью длинные нефтеналивные суда. Гремела музыка с экскурсионных пароходов — люди, сбежавшие от московских осенних дождей, здесь, в низовьях Волги, наслаждались продлившимся для них летом. Иногда мы обгоняли медленно ползущие вверх баржи с ящиками, наполненными ярко-красными помидорами. На других судах горами возвышались, соблазнительно поблескивая на солнце, полосатые арбузы. Астраханцы слали в центр России свой урожай. Берега то круто, обрывисто поднимались над рекой, то расстилались плодородными низинами. Река поражала множеством островов. На одном из них мы и решили заночевать — у знакомого Бурлакову лесничего.
— Остров этот тянется на двадцать километров, — пояснил инспектор. — С одной стороны — Волга, с другой — Ахтуба и рукав Кадышева, да еще разрезает его протока Ветчинкина. А на нем десятки заливных озер и лес.
Катер ткнулся в берег и встал на якорь. Впереди на высоком песчаном бугре виднелись три ветхих дома.
— Идемте, — позвал Геннадий Яковлевич, — не пожалеете. Познакомлю с хорошими людьми.