– Если то, что ты говоришь, правда, то к лету нас ждут возмущения плебса и, спаси нас боги, бунты легионеров! – горестно проговорил консул.
– А ты говоришь про стабильность! А если вдруг боги спасут нас и этих волнений не случится, то император будет совершенно спокойно и дальше сокращать расходы – всех же все устраивает, недовольных нет. Но ропот прорвется рано или поздно. И ничем хорошим для Пертинакса это не закончится.
– Сенат никогда не одобрит это предложение августа. Я первый же подам голос против! – решительно заявил Фалькон.
– Будут те, кто встанет на его сторону, и сложно сказать, чье количество перевесит. Вон Дион Кассий, его август обещает назначить претором. Неужели он что-то скажет против?
– Для каждого честного и умного римлянина станет очевидно, что август неправ, вне зависимости от того, сделал ли лично для него что-то Пертинакс или нет.
– И все-таки столкновения разных мнений не избежать. Важно, чтобы слухи заранее не просочились в войска. Если продажные рабы сообщили мне то, что до поры до времени никто не должен знать, то они могли рассказать об этом кому-то еще. Ведь Пертинакс всей дворцовой челяди платит теперь смешные деньги. Люди зарабатывают как могут.
– Да, плохо, если слухи о сокращении выплат долетят до легионов. Нет ничего хуже слухов, они обрастают новыми слухами, а те еще более свежими и чудовищными. Как поток лавы, их не остановить.
– Это я виноват, консул. У меня было совсем немного времени, наверное, меньше часа, прежде чем принять решение, кого преторианской гвардии выдвинуть императором. Ты же понимаешь, в этом деле промедление опасно. Рим не может жить без императора, а какие-нибудь выскочки только взбудоражат народ. Сенат ведь мог и не принять Пертинакса, но все решительно поддержали его тогда.
– Сенаторы приняли решение, будучи фактически окруженными преторианцами! – возразил Фалькон.
– Если бы я раньше знал тебя, консул, то попросил бы гвардию выдвинуть в императоры именно Квинта Фалькона, потомственного сенатора, сына консула, молодого и энергичного. Непростительная ошибка – посчитать, что сын торговца шерстью, бывший вольноотпущенником, может стать достойным императором! Да, Пертинакс умен, опытен в управлении, командовании легионами, но, как и любой выходец из низов, скуп, мелочен, не способен широко мыслить.
Консул поднял кубок и, польщенный словами префекта претория, выпил за его здоровье.
– Значит, так было угодно богам! – философски ответил Фалькон.
– Боги любят счастливых и тех, кто готов решительно идти вперед. Отличный пример – Юлий Цезарь, перешедший Рубикон!
– Что ты хочешь этим сказать? – насторожился Фалькон.
Эмилий Лет выдержал небольшую паузу. Сейчас или никогда. Все равно отступать уже не имеет смысла. День отставки приближается, даже если Фалькон откажется и передаст этот разговор Пертинаксу, хуже не будет.
– Пока император не совершил непоправимых дел, я предлагаю тебе, Квинт Помпей Соссий Фалькон сменить его на троне, – торжественно объявил префект претория.
Эмилий Лет пристально смотрел на консула, пытаясь уловить малейшее изменение мимики его застывшего от удивления лица. Фалькон, растерявшийся, изумленный, не сводил взгляда с префекта претория. В широко раскрытых блестящих глазах Лета, в полуухмылке его толстых североафриканских губ, глубоких складках, появившихся в углах рта консул увидел нечто нечеловеческое, жуткое, вечное, словно взгляд удава, гибельный, завораживающий, уставившийся из беспросветной тьмы. В простую и понятную, размеренную жизнь консула Фалькона, являвшуюся закономерным продолжением такой же прожитой по заранее намеченному плану жизни предков, вдруг из ниоткуда ворвался вихрь. Перед Фальконом, словно вживую, встали его отец, дед и прадед, неизменно, плавно и четко пробиравшиеся по карьерной лестнице к должности консула. Их судьбы были идеалом, к которому стремились многие, но достигли не все. От Траяна до Марка Аврелия предки своей честной жизнью показывали, кто такие настоящие римляне. Но они прошли через столетие «хороших императоров» – время стабильности. Эпоха Коммода все изменила – люди стали больше цепляться за сиюминутные блага, ценить радость момента счастья. Внезапная смерть Коммода и еще более внезапное восхождение Пертинакса показали, что боги играют в хитрую игру и не прочь пригласить в нее всех желающих. «Служение Риму» теперь может пониматься иначе, чем раньше. И то темное, отвратительное, что представлялось сейчас незримо стоящим за ухмыляющимся Эмилием Летом и его словами, стало для Квинта Фалькона рассеиваться, как туман под лучами стремительно восходящего солнца.
Марк Квинтиллиан стоял в претории перед Эмилием Летом и сердце его трепетало. Оно билось так сильно, что, казалось, его можно услышать где-нибудь на Боспоре или в песках мавританских пустынь, и напор крови готов прорвать все еще не до конца зажившие раны.
