Обвиняемые ползали на коленях по грязи, тряся головами с мольбою во взоре. Судья подошел к тому из них, что был слева, и так резко выдернул кляп у него изо рта, что грубая ткань до крови разодрала ему губу.
— Мы никого не выдавали, великий господин! — завопил несчастный в отчаянии. — Я никого не выдавал! Да, я был в Кай-Таке, но стоял там в толпе. Я хотел лишь посмотреть, господин, как там будет все происходить! Мне было просто интересно!
— С кем в аэропорту разговаривал ты?
— Ни с кем, великий господин!.. Ах да, я разговаривал с клерком. Подтвердил ему, что на следующее утро я улетаю назад. И это все, клянусь духами наших предков! Ни мой младший брат, ни я, господин, ни в чем не виноваты!
— Ну а теперь поговорим о деньгах. Как насчет тех сумм, что вы прикарманили?
— Мы ничего не крали, великий господин! Клянусь вам! Мы, гордясь своей сопричастностью к святому делу, всем сердцем верили в то, что сможем использовать эти деньги на благо истинного Китая! Что каждый юань, заработанный нами, приблизит час победы!
Их ответы взорвали толпу. Слова несчастных были встречены ехидными возгласами, гневными воплями и свистом.
Судья вновь поднял руки, требуя тишины, и возмущенные голоса моментально затихли.
— Позвольте сказать вам кое-что, — заговорил он, тщательно строя фразы. — Наши ряды растут. И тех, кто затаил в душе измену, мы заранее предупреждаем, что не простим никого, кто предаст нас. Наше дело правое и чистое, и даже сама мысль об измене крамольна по сути своей… Разрешите вот еще на что обратить внимание. Из присутствующих здесь никому не известно, кто мы и где служим: в министерстве ли или в органах государственной безопасности. Мы — нигде и в то же время — повсюду! Каждого, кто колеблется и сомневается, ждет смерть! Что же касается этих паршивых псов, то мы выслушали и «за» и «против». И вам решать их судьбу, дети мои!
Суровый вердикт: виновны и по первому пункту, и по второму — был вынесен единодушно. И тут же определили и наказание: один из братьев должен быть предан смерти. Того же, кому будет суждено остаться в живых, доставят на юг, в Гонконг, с тем, чтобы он вернул присвоенные деньги. Приговор подлежал исполнению в соответствии с древним обрядом «йи занг ли», что означает буквально: «один умрет». Осужденные получили по одинаковому ножу с зазубринами. Ареной схватки служил круг диаметром в десять шагов. Братья встали друг против друга, и жестокий ритуал начался: один из них сделал отчаянный выпад, другой же, отступив в сторону, рассек ему лезвием лицо.
Воспользовавшись смертельной схваткой, сопровождавшейся бурными, дикими воплями толпы, Борн решил ускорить свое продвижение, поскольку можно было уже не опасаться издать лишний шум. Он сбежал вниз сквозь кусты, ломая преграждавшие ему путь ветки и раздвигая траву. От дерева, где стоял наемный убийца, его отделяли теперь какие-то двадцать футов. Джейсон мог бы подойти к самозванцу и поближе, но прежде надо было как-то связаться с д’Анжу: Эхо должен знать, что он здесь.
Француз и еще не представший пред грозным судьей пленный китаец расположились под неусыпным надзором охранников чуть правее кровавой арены. Под крики зрителей, одни из которых выкрикивали оскорбления в адрес злосчастных гладиаторов, в то время как остальные подбадривали их, Джейсон продвинулся немного вперед. Оба брата были в крови, и, хотя один нанес ножом смертоносный удар, другой еще не сдавался. Борн, оказавшись в восьми-девяти футах от д’Анжу, ощупал землю вокруг и обнаружил валявшуюся ветку. При новом взрыве рева обезумевшей своры он, оборвав на ней все листья, разломал ее на несколько частей. Приготовив таким образом удобные для бросания палочки, Джейсон прицелился и швырнул первую понизу. Она упала недалеко от француза. Зато вторая угодила Эху сзади прямо в ногу. Д’Анжу кивнул дважды, давая понять, что он знает о присутствии Дельты, а потом выкинул странную вещь: начал медленно двигать головой вперед и назад, подавая какой-то знак. Затем его левая нога неожиданно подломилась, и он упал на землю. Охранник, стоявший справа, грубо поднял его и вновь уставился на боровшихся братьев. Осторожно повернув голову влево, Эхо задержал свой взгляд на самозванце, который отошел от дерева, чтобы понаблюдать за поединком, потом посмотрел на маньяка с мечом. И снова упал, но на этот раз встал на ноги сам, не дожидаясь, когда охранник поднимет его. И подвигал худыми плечами.
Борн сжался и, вздохнув тяжело, позволил себе на короткий миг закрыть глаза. Он понял, что хотел сказать ему француз. Эхо, уже вычеркнув себя из игры, говорил Дельте, чтобы он, следуя за самозванцем, убил по пути «евангелистского» изувера. Д’Анжу, зверски избитый палками, был слишком слаб, чтобы надеяться вырваться из рук своих стражей и убежать. Он только бы стал помехой для Дельты, главной целью которого должен быть самозванец… Ради Мари… Конец Эха был предрешен, но он поможет Дельте в последний свой час разделаться с палачом-маньяком — фанатиком, который отнимет сейчас у него его жизнь.
