На рынке же, разместившемся вдоль зловонной, усеянной кучами мусора улицы, где запрещалось всякое движение транспорта, жались один к одному грязные столы, втиснутые между закопченными прилавками. Рядом с горами лежалого или краденого товара клубами валил пар из огромных чанов кипящего масла, в которое то и дело швыряли сомнительного вида кусочки мяса четвероногих животных, птиц и змей, чтобы вскоре вычерпать их, разбросать по газете и тут же продать подвернувшемуся покупателю. Толкаясь при тусклом свете уличных ламп, люди переходили от одного продавца к другому, шумно торговались, поднимали и сбивали цену, покупали, а то и продавали. Тут же разместились и неопрятные с виду мужчины и женщины, чей нехитрый товар был разложен на тротуаре. Они сидели на корточках за выставленными на обозрение безделушками и дешевыми украшениями, выкраденными в основном из портовых доков, и за плетеными клетками, в которых копошились целые скопища жуков и порхали крошечные птички.
На низкой деревянной скамье у входа на этот экзотический, не блиставший чистотою базар восседала, расставив толстые ноги, одинокая, плотного сложения женщина. Она привычно сдирала кожу со змей и удаляла их внутренности. Взгляд ее темных глаз не замечал, казалось бы, ничего, кроме очередной бившейся в ее руках жертвы. По обе стороны от нее стояли джутовые мешки, содрогавшиеся время от времени: это бились в конвульсиях извивавшиеся клубками обреченные на смерть рептилии, если только, разъяренные своим пленением, они не набрасывались друг на друга. Под босой правой ступней отважной торговки была зажата королевская кобра. Ее блестящее черное тело, увенчанное плоской головкой, простерлось на земле во всю его длину, маленькие неподвижные глазки гипнотизировали находившуюся в беспрерывном движении толпу.
Этот жалкий рынок одним видом своим, способным ужаснуть всякого забредшего случайно в этот район путника, защищал лишенный крепостной стены этот Город-крепость от вторжений непрошеного люда из внешнего мира надежней любой ограды.
Из-за угла на противоположном конце этого длинного базара показалась фигура, прошествовавшая не спеша на запруженную народом улицу. Человек сей одет был в дешевый, свободно висевший на нем коричневый костюм: брюки казались слишком широкими, пиджак — слишком просторным, что не мешало ему, впрочем, плотно облегать сутулые плечи. Лицо прикрывала мягкая широкополая шляпа, черная и безусловно восточного типа. Шел он, явно никуда не торопясь, как приличествует то человеку, останавливающемуся перед прилавками и столами и осматривающему товар, — правда, в карман свой он залез только раз — чтобы сделать одну-единственную покупку, и то в порядке эксперимента. Судя по всему, незнакомца согнули годы тяжкого труда в поле или в порту при скудном питании, не компенсировавшем затрачиваемой им энергии. В нем чувствовалась какая-то печаль, ощущение тщетности усилий, порожденное тем, что чего-то было слишком мало в его жизни, что-то появилось слишком поздно или обошлось слишком дорого для тела и души, а также признание собственного бессилия и отказ от гордости, поскольку гордиться было нечем: цена выживания оказалась слишком большой. В общем, эта таинственная согбенная личность, несшая, спотыкаясь, газетный кулек с жареной, сомнительного качества рыбой, едва ли чем отличалась от многих других толпившихся на рынке покупателей и была неприметна в окружавшей ее толчее.
Но вот незнакомец подошел наконец к плотно сложенной женщине, — та в это время вырывала внутренности из вяло извивавшейся змеи.
— Где могу я найти большого тайпана? — спросил Джейсон Борн по-китайски. Глаза его были устремлены на недвижно лежавшую кобру, жир из газеты тек по его левой руке.
— Ты пришел рано, — ответила женщина бесцветно. — Хотя сейчас уже темно, пришел ты все же раньше срока.
— Меня просили не опаздывать. Ты представляешь здесь тайпана?
— Дешевка он недоделанная, а не тайпан! — выплюнула она на гортанном кантонском диалекте. — Но мне какое до этого дело? Спустись вниз по лестнице, — она сзади меня, — и сверни в первую улочку налево. В пятнадцати — двадцати метрах от угла будет стоять одна шлюха. Она ждет белого человека, чтобы отвести его к тайпану… А может, ты и есть тот белый человек? Я не могу разглядеть при таком свете, ты же хорошо говоришь по-китайски, да и видом своим не похож на белого человека: совсем не так одет, как они.
— Если бы ты оказалась вдруг на моем месте и тебе сказали бы, что ты должна будешь встретиться с тайпаном, стала бы ты разбиваться в лепешку, чтобы выглядеть как белый человек, одеться так же, как и они?
— Клянусь тысячью дьяволов, я бы сразу дала им понять, что я из Цин-Гаоянь! — рассмеялась женщина сквозь зубы, половина которых уже выпала. — Особенно в том случае, если бы ты сопровождал меня и у тебя были бы деньги… Кстати, а у тебя есть деньги?.. Наши, «чжун-гожэнь»?
— Ты льстишь мне: у меня их нет.
— Врешь. Ты же все-таки белый, а белые люди всегда лгут, когда речь заходит о деньгах.
— Хорошо, я лгу. Надеюсь, твоя змея не нападет на меня за это?
