Среди светских дам нашлось немало желающих развлечься с ним. Здесь можно было найти и похожих на Кэтрин женщин: шатенок, с чувственными губами и великолепными фигурами. Их полные чувственного вожделения, будто голодные взгляды он ощущал даже в темноте. Поначалу они раздражали его, но затем он понял, что в первую очередь сердится на себя. Из-за мучивших его мыслей он просто не мог получить удовольствие от близости с женщиной. Слухи о том, что граф Монкриф стал несказанно угрюм и впал в апатию, распространились с невероятной быстротой. Среди светских львиц это вызвало своеобразное соревнование. Каждой хотелось доказать, что именно она способна его расшевелить. Но чем большую изощренность и опытность проявляли они в постели, тем разительнее ощущал он их отличие от Кэтрин. Его стала раздражать беспринципность представительниц высшего общества. Они не видели ничего зазорного в своих любовных похождениях, но наверняка осудили бы Кэтрин за ее связь с графом.
Граф Монкриф становился моралистом! Это было смешно ему самому.
Он ловил себя на том, что постоянно выискивает достоинства Кэтрин, изгоняя из памяти любое недостойное ее воспоминание. Она в его воображении превратилась в подобие погибшей мученической смертью святой, по его вине лишившейся последнего благословения. От наваждения могла избавить только встреча с ней. Граф начал много молиться. Это были горячие, исходящие из самой глубины души просьбы к Богу о чуде. Он молил, чтобы она оказалось живой и здоровой. Это было для него очень важно: мертвую Кэтрин он никогда не сможет изгнать из своего сердца. А может, потому, что ему очень была нужна сама Кэтрин?
— Давай же, Кэтрин! Давай!
Берта старалась побороть страх, но это плохо удавалось. Силы Кэтрин ослабевали с каждым часом, и было видно, что опытная Мэг мало чем могла ей помочь. Пожилая женщина взялась за дело сама, рассудив, что появление на свет человека мало чем отличается от рождения теленка. Но, к сожалению, она много раз видела, что происходит, когда теленок неправильно выходит из чрева.
Берта подняла подушку повыше и кричала прямо в ухо Кэтрин. Та сделала слабую попытку отвернуться, чтобы не слышать бесконечные, не дающие ей покоя призывы. Берта приподняла ее за плечи и снова крикнула:
— Ты должна это сделать, Кэтрин. Сейчас! Или, клянусь Богом, я достану ребенка из тебя собственными руками!
Девятнадцать часов непрерывных схваток сделали свое дело. Волосы Кэтрин рассыпались по плечам неопрятными прядями, нижняя рубашка насквозь пропиталась потом. Сколько же это продолжается часов… или дней? Роженица, собрав все оставшиеся силы, уперлась руками в грудь Берты и наконец вытолкнула новорожденного из своего тела. Стало немного легче, но возникшее ощущение, будто ее разорвало на части, сохранилось. Она высвободила голову из рук Берты, уронила ее на подушку и погрузилась в сон, больше похожий на забытье.
Берта вдруг со страхом обнаружила, что влажные простыни слишком горячи. Боже, неужели у Кэтрин такой сильный жар, что материя готова воспламениться? Не обращая внимание на протесты Мэг, она настояла на том, чтобы они поменяли постельное белье, окровавленное во время родов Берта Таннер нервничала и сердилась, сама не зная на что. Это было беспокойство женщины, у которой никогда не было собственных детей и которая наконец обрела дочь в беглянке из Мертонвуда, но вот-вот может потерять ее. В стоящей рядом люльке трепыхался сморщенный красный младенец — сын Кэтрин. Но Берта считала, что его жизнь не стоит смерти родившей его женщины. Она поймала себя на том, что богохульствует во время молитв. Конечно, она не упрекала Господа, но она не может считать справедливым созданный им мир, если в ее доме произойдет такое несчастье.
С момента появления на свет младенца прошло уже несколько часов, а Кэтрин все еще спала. Даже неопытная в подобных вещах Берта почувствовала неладное. Молодая женщина дышала хрипло и тяжело, тело ее пылало жаром. Мэг начала что-то бормотать о родильной горячке. Берта отвергла принесенную женой брата рубашку, слишком старую и застиранную, и переодела Кэтрин в недавно сшитую. Она поменяла еще раз постельное белье и отправила Мэг домой — присмотреть за Джули было единственным, чем могла та сейчас помочь. Мэг явно рассердилась, но Берта не обратила на это никакого внимания. Она села возле неподвижной Кэтрин и просидела так всю ночь и почти весь следующий день. Вывел ее из оцепенения писк младенца, начавшего подавать признаки жизни. Берта соорудила для него сахарную соску и принялась молиться за новорожденного сына графа, надеясь, что строгий Бог ее предков проявит снисходительность хотя бы к этому ни в чем не повинному комочку жизни.
