Глокта нахмурился.
— Думала, что тебя отзовут, как только будут найдены предатели, да? Думала, что Сульт организует маленькую хорошенькую лодочку домой! Но теперь никаких лодок ни для кого нет, и ты беспокоишься, что добрый дядюшка совсем про тебя забыл! Что тебя бросили гуркам вместе с остальным мясом для собак!
Витари прищурилась.
— Дай-ка я расскажу тебе тайну. Я, как и ты, не по своей воле здесь, но я давно усвоила, что когда Сульт говорит сделать что-то, лучше выглядеть так, словно это уже исполнено. И всё, что меня заботит — это выбраться отсюда живой. — Она придвинулась ближе. — Мы можем помочь друг другу?
— Ладно. Думаю, я могу втиснуть ещё одного друга в социальный водоворот своей жизни. Посмотрю, что я могу для тебя сделать.
— Посмотришь, что сможешь сделать?
— Это лучшее, что я могу пообещать. Факт в том, что я не очень хорошо умею помогать людям. Давно не тренировался, понимаешь. — Он ухмыльнулся беззубой улыбкой ей в лицо, поднял тростью её обмякшую руку и похромал мимо кучи тел назад, в сторону двери храма.
— Что сказать Сульту об Эйдер?
— Скажи ему правду, — крикнул Глокта через плечо. — Скажи, что она мертва.
— Где я? — спросил Джезаль, только его челюсть не двигалась. Колёса телеги крутились и скрипели, всё вокруг было слепяще-ярким и размытым, звук и свет впивались в больной череп.
Он попытался сглотнуть, но не смог. Попытался поднять голову. Боль пронзила шею, и живот скрутило.
— Помогите! — завопил он, но получился только булькающий хрип. Что случилось? Мучительное небо вверху, мучительные доски внизу. Он лежал на телеге, головой на шершавом мешке, его трясло и подбрасывало.
Был бой, это он помнил. Бой среди камней. Кто-то закричал. Хруст и слепящий свет, а потом ничего, только боль. Даже думать было больно. Он поднял руку, чтобы потрогать лицо, но понял, что не может. Попытался пошевелить ногами, чтобы подняться, но тоже не смог. Пошевелил губами, заворчал, застонал.
Его язык был словно чужим, в три раза больше обычного, словно чёртов кусок окорока, который толкался между челюстями, заполняя рот так, что Джезаль едва мог дышать. Вся правая сторона лица стала маской страдания. С каждым покачиванием телеги его челюсти стукались друг о друга, посылая невыносимые уколы боли от зубов в глаза, в шею, до самых корней волос. Рот закрывала повязка, и дышать приходилось левой стороной, но боль причинял даже воздух в горле[23].
Его начала охватывать паника. Каждая его частичка кричала. Одна рука была плотно примотана к груди, но другой он слабо вцепился в борт телеги, пытаясь что-то сделать, хоть что-то. Глаза выпучились, сердце стучало, воздух с хрипом вырывался из носа.
— Гугх! — прорычал он, — гурррр! — И чем больше он пытался заговорить, тем сильнее и сильнее становилась боль, пока не стало казаться, что его лицо расколется, а череп отлетит…
— Спокойно. — В поле зрения сверху вплыло покрытое шрамами лицо. Девятипалый. Джезаль схватился за него, и северянин схватил его руку своей огромной лапой и крепко сжал. — Успокойся уже и послушай. Да, это больно. Кажется, больнее, чем ты можешь вытерпеть, но это не так. Ты думаешь, что умрёшь, но и это не так. Послушай, потому что со мной такое бывало, и я знаю. С каждой минутой. С каждым часом. С каждым днём будет легче.
Он почувствовал, как другая рука Девятипалого мягко толкает его в плечо назад в телегу.
— Тебе нужно просто лежать здесь, и станет лучше. Понял? Лёгкая обязанность, везучий ты ублюдок.
Джезаль почувствовал, что руки и ноги тяжелеют. Нужно просто лежать. Он сжал большую руку, и рука сжала в ответ. Казалось, боль немного стихает. Всё ещё ужасная, но терпеть можно. Дыхание замедлилось. Глаза закрылись.
Ветер носился над холодной равниной, дёргал короткую траву, теребил его изорванную куртку, трепал засаленные волосы и грязные повязки, но Джезаль не обращал на него внимания. Что он мог поделать с ветром? Что вообще он мог поделать?
