Я открываю глаза и испытываю неподдельный шок. Я обнаруживаю рядом лицо Эда – черная щетина, растущая из пор на подбородке, похожа на колючки одинокого кактуса в пустыне. Немного отодвинувшись, я разглядываю тоненькие волоски в носу и блестящую от пота кожу. И наконец вижу его лицо целиком: трепещущие во сне черные ресницы, прилипшую ко лбу влажную прядь волос, пухлые полуоткрытые губы, примятую подушкой щеку.
Рядом со мной лежит Эд, и мое сердце переполняется радостью, я сразу вспоминаю нашу последнюю встречу, тот памятный пикник в Александра-парке. Эд здесь, а значит, моя страстная речь о нежелании заводить детей не отпугнула его.
Я так давно не рассматривала лицо Эда – если вообще когда-либо это делала, – что сейчас пытаюсь как можно отчетливее запомнить каждую черточку, чтобы бережно сохранить в памяти.
Эд начинает беспокойно ворочаться под моим настойчивым взглядом. А что, если он проснется раньше, чем я успею сориентироваться? Я поспешно осматриваюсь по сторонам.
Штукатурка на потолке облупилась, комнату освещает голая лапочка, сиротливо висящая в центре. Справа от меня дверь, закрытая на засов, рядом висит инструкция на случай пожарной опасности. Кажется, мы в отеле или типа того.
Я сажусь на кровати и снова обвожу глазами комнату. Передо мной открытая дверь в туалет, картинка с распятым Иисусом Христом на бледно-желтой стене, большой платяной шкаф, колченогий стул с рюкзаком на сиденье и парочкой джемперов на спинке. Ну наконец-то! Я знаю, где мы сейчас. В дешевом номере дрянного отеля в городке Арекипа, Перу, где мы переночевали по пути в Лиму. Перу было одним из мест, что мы посетили во время путешествия по миру, в которое отправились через пару месяцев после того, как сошлись, выполнив таким образом один из пунктов моего списка желаний. Тогда мне все тут очень понравилось. Как здорово, что я снова здесь!
Но почему именно в этот день? Чем он так знаменателен? Пока не слишком понятно, но надеюсь, я скоро узнаю.
На прикроватном столике возле кровати лежит тетрадь, я перелистываю страницы. Это мой собственный дневник, который я вела во время путешествия. Я не брала его в руки уже много-много лет и теперь не могу сдержать счастливой улыбки.
«О боже!!! Сегодняшний день был просто УБИЙСТВЕННЫМ. Мы отправились осматривать Тадж-Махал, и на обратном пути в гостиницу у меня дико разболелся живот. Когда мы наконец добрались до номера, мне стало совсем худо, пришлось галопом нестись в уборную. Не вдаваясь в подробности, хочу сказать, что я просидела там довольно долго и это было ужасно. Но самым ужасным было то, что Эд находился за тонкой картонной дверью и слышал практически ВСЕ. Да, конечно, в свое время мы жили в одном доме, но бедняга ни разу не видел меня сидящей на унитазе и уж тем более с ВНУТРЕННОСТЯМИ, БУКВАЛЬНО ВЫПАДАЮЩИМИ В УНИТАЗ. А запах! Господи, этот запах! Ой, Господи, похоже, мне снова хочется в туалет. Я должна бежать, без…»
На этом запись обрывается, но, вспоминая этот эпизод, я невольно краснею. Я хорошо помню этот день. Возможно, будет вполне корректно сказать, что тот день в Дели, когда Эд видел и обонял продукты моей жизнедеятельности, стал переломным в наших отношениях, сразу изменившихся к лучшему. Я была совершенно убита, но Эд сделал все, что в его силах, чтобы меня поддержать.
Тогда я еще не могла знать, что острое расстройство желудка было лишь единичным случаем в череде унизительных ситуаций, когда остатки нашего достоинства улетучивались как дым: это и болезни, и лечение от бесплодия, и непрерывные ссоры.
Я кладу дневник на место и слышу над ухом чуть-чуть придушенный голос:
– Который час?
Я поворачиваюсь к Эду, но вижу вместо лица подушку. Кошмар! Неужели ему не противно?! Подушка жутко вонючая, затхлая.
Я тянусь за часами:
– Десять тридцать.
Эд резко садится на кровати, сна ни в одном глазу.
– Блин, мы опаздываем! – в панике кричит он.
– Опаздываем куда?
Он бросает на меня хмурый взгляд:
– На чертов автобус.
Эд откидывает одеяло, выпрыгивает из кровати. При виде его обнаженного тела я сразу млею, но стараюсь не показывать вида. Он подбегает к стулу и начинает рыться в карманах рюкзака. Я старательно отвожу глаза. Вытащив из пластиковой папки какие-то смятые билеты, Эд растерянно щурится на них.
– Блин! – повторяет он, протягивая мне билеты. – Автобус отходит в одиннадцать тридцать. Нам надо срочно уходить.
