– Эд… – хриплю я, давясь словами. – Это Эд. Он… Произошел несчастный случай, и… – Я не могу закончить. Я больше не могу вымолвить ни слова. Впрочем, это и не нужно.
– Твою мать, Зо! Ты где? Я еду.
– «Роял фри». – Мой голос походит на шелест.
– Все, я уже в пути.
Я заканчиваю разговор как раз в тот момент, когда мы подъезжаем к больнице. Все, звонить кому-то еще больше нет времени. Солнце спряталось за коричневым кирпичным зданием, его силуэт кажется каким-то странно готическим, особенно на фоне ярко-голубого неба. Я вылезаю из автомобиля. Ноги подкашиваются, я оступаюсь, и женщина-офицер – жаль, что я не запомнила ее имени, – подхватывает меня под руку. Мы вместе направляемся к дверям, и, когда они закрываются за мной, мне кажется, будто я попадаю в ад.
Меня подводят к ряду стульев в маленькой комнатке, затерянной в недрах больницы. Я смотрю невидящими глазами на развешенные на стене постеры с предложением помощи при тяжелых утратах и депрессии, читаю слова, но не понимаю их сути. Затем, услышав знакомый голос, я поднимаю глаза – передо мной стоит Джейн. Джейн стремительно пересекает комнату, и вот мы уже крепко обнимаем друг друга, а я плачу: судорожно дергаясь и отчаянно всхлипывая так, что кажется, вот-вот разорвется сердце.
– Он… Он умер, – давясь соплями и слезами, говорю я.
– Ох, Зои, Зои, Зои. – Джейн твердой рукой поглаживает меня по спине, пока мои рыдания не стихают, а потом мы садимся, не разнимая рук.
– Последнее время мы с Эдом жили как кошка с собакой, но сегодня… сегодня все было по-другому. Сегодня он не ненавидел меня…
– Зои, Эд не мог тебя ненавидеть. Ведь он тебя обожал и знал, что ты его любишь. Ненаглядная моя, я тебя умоляю, выброси подобные мысли из головы.
– Но мы жутко злились друг на друга, а он… он на минутку вышел за шампанским… Я говорила, чтобы он никуда не ходил, но он все равно ушел, и сейчас уже слишком поздно, и я даже не попрощалась с ним. И что, черт возьми, мне теперь делать?!
Но Джейн не успевает ответить, так как приходит доктор и нас проводят туда, где лежит Эд, – идентифицировать тело. Доктор объясняет, что Эда сбила машина, когда он переходил улицу, что у него не было ни единого шанса, что он умер по дороге в больницу. Слова «обширная травма мозга» не задерживаются в голове, ведь мне непереносима сама мысль о том, что Эд страдал и мучился от боли. Все, о чем я могу думать, – это почему?! Почему я отпустила его из дому? Ведь он добрался домой живым и здоровым, мы благополучно продержались почти до конца дня и, возможно, навсегда изменили сложившийся порядок вещей. А потом я дала ему уйти.
Где-то на подсознательном уровне я знаю, что чему быть, того не миновать и что мне вряд ли позволили бы изменить ход событий. Но я не могу не думать о том, как оставила его одного в постели. И о том, что он был полон жизни и казался вполне счастливым.
Меня подводят к месту, где лежит Эд. Несмотря на ранения – его отмыли по мере возможности, однако на лице и на груди виднелись следы крови, – передо мной, без сомнения, Эд, и меня захлестывает непреодолимое желание прикоснуться к нему, обнять его, сказать, что все будет хорошо. Но я знаю, что это невозможно. Поэтому я просто киваю:
– Да, это он.
Я поворачиваюсь и иду прочь, Джейн бережно поддерживает меня за плечи.
Следующие несколько часов проходят будто в тумане. Какие-то люди приносят мне чай, обнимают меня. За дверью комнаты для родственников, где я сижу, тарахтят каталки. Затем приезжает Сьюзан, и мы крепко обнимаемся. Нас объединяет скорбь, грозящая поглотить обеих.
И помимо всего прочего, меня душит безумная злость. Злость на то, что меня заставили – уж не знаю, по какой причине, – во второй раз потерять любовь всей моей жизни. В первый раз было невероятно тяжело, мне и одного раза вполне хватило, чтобы сломаться. Но пережить такое дважды – выше человеческих сил, тем более что в результате ничего не изменилось. Конец был таким же. Эд все равно умер.
И как мне теперь жить дальше с этой тяжестью в душе? Ведь я буду вечно корить себя за то, что его подвела.
Мои глаза закрыты, но я чувствую, что сегодняшний день не похож на другие. Быть может, все дело в слишком ярком освещении, свет режет глаза даже через закрытые веки, или в шумах, проникающих в мое сознание. Здешние звуки отличаются от тех, что характерны для повседневной жизни: бульканья закипающего чайника, шелеста шагов по ковру, бормотания радио на заднем плане. Они более громкие и резкие. Цоканье каблуков по выложенному плиткой полу, громкие голоса, пронзительные сигналы, скрежет, глухие удары – все это долбит по голове. Мне кажется, будто дятел стучится в висок, норовя проделать в нем дырку. Звуки больницы.
И я с убийственной отчетливостью понимаю, где нахожусь. Я снова в настоящем – каким бы ни было это самое настоящее. А вот чего я не знаю – так это того, что со мной будет и кто окажется рядом, когда я открою глаза.
