Наконец промежутки между ударами сердца становятся длиннее, звон в ушах стихает.
А потом я вспоминаю.
Я отрываю руки от одеяла, кладу их на живот. Припухлость, которую я заметила вчера, практически не ощущается, и я начинаю волноваться, что все это мне приснилось. Уж если на то пошло, нельзя сказать, будто последние несколько недель были совсем нормальными. Но я знаю, это правда. Я чувствую себя по-другому. Я чувствую, у меня там действительно то, что и должно быть.
Несколько секунд я лежу так, и мне кажется, будто таким образом становлюсь ближе к ребенку, о котором еще несколько часов назад даже и не подозревала. Он целых двенадцать недель рос без моей помощи, и я пытаюсь представить, как он выглядит. Есть ли у него оформившиеся черты, или это просто комок вещества? И напомнит ли мне ребенок моего Эда, когда я впервые увижу его? Будут ли у ребенка его глаза, нос, рот?
Подушка становится мокрой от слез, но я не вытираю их. Ужасно не хочется отрывать руки от живота.
Минута идет за минутой, комната дышит спокойствием. Ни воя машин, ни гудков, и никого рядом. Только я и мой ребенок, и немолчный больничный гул за дверью. Затем я слышу какое-то тихое поскрипывание и перевожу взгляд в сторону двери, она медленно-медленно открывается.
– Привет!
Я вижу знакомое лицо и улыбаюсь:
– Привет, мам. Почему ты так странно крадешься?
– Прости, милая. Я не знала, спишь ты или нет. Не хотелось тебя будить. – Мама входит в палату и присаживается на край постели. Матрас слегка прогибается под тяжестью маминого тела, я скатываюсь ближе к ней. – Как ты себя чувствуешь?
Минуту-другую я обдумываю ответ. Как я себя чувствую? Счастливой, печальной, испуганной, взволнованной, озадаченной… и даже больше того.
– Мам, мне страшно.
Она сжимает мою руку:
– Ох, милая моя девочка.
– Мне бесконечно жаль, что Эду не суждено увидеть это. Увидеть наше дитя. – (Мама молча кивает.) – А что, если я не справлюсь одна?
– Ты о чем?
– Ну я ведь еще никогда не была мамой, но всегда думала, что если у меня будет ребенок, то мы с Эдом будем нянчить его вместе – кормить, баюкать, менять подгузники. Мне даже в голову не могло прийти, что я буду делать это одна, я… – Мой голос прерывается.
– Да, я тебя понимаю. Понимаю. Но мы с твоим папой сделаем все возможное, чтобы помочь тебе. И Беки тоже.
– Спасибо, – шепчу я.
Однако я не сказала ей и половины того, что чувствую на самом деле. Я чувствую себя опустошенной, словно пустая раковина; я боюсь, что во мне не осталось достаточно любви, чтобы подарить своему ребенку; боюсь, что боль утраты будет постоянно напоминать о себе и в результате я не смогу стать хорошей матерью. Подведу свое дитя. Так же, как подвела Эда. Ведь я была обязана его спасти, чтобы прямо сейчас он мог быть рядом с нами.
Но ничего этого я не говорю. Я медленно кладу голову на подушку, закрываю глаза, делаю вид, будто засыпаю. Мама встает и тихонько выходит из комнаты.
Небо затянуто облаками, легкий ветерок раздувает волосы, которые падают мне на лицо. Запыхавшись, я везу коляску вверх по крутой тропинке и на секунду останавливаюсь, чтобы перевести дух.
С вершины холма передо мной открывается вид на Лондон, простирающийся внизу, насколько хватает глаз. Вдалеке, над районом Канэри-Уорф, нависают грозовые облака, и я зябко ежусь.
Поставив сумку на скамью, я оглядываюсь по сторонам. Погодные условия не располагают к прогулкам, сегодня здесь не так многолюдно, как обычно, что меня радует. Это упрощает мою задачу.
– Мама, шаики, – улыбается Эдвард и тянет ручонку вверх.
– Да, дорогой, мамочка взяла с собой воздушные шарики.
Я отвязываю от ручки коляски связку воздушных шаров, затем опускаю их вниз, на уровень его глаз. Он протягивает пухлую ладошку, толкает шарик и со смехом смотрит, как тот набирает высоту.
– Еще! – кричит он, заливаясь смехом.
– Хорошо, милый. Хочешь вылезти из коляски?
– Да-а!
Стараясь не выпустить рвущиеся из рук шарики, я расстегиваю ремни коляски, и Эдвард осторожно вылезает. Я сажусь на скамью, он плюхается рядом.
– Ладно, а теперь мы выпустим шарики в небо, где они встретятся с папочкой, – объясняю я, Эвард мрачно кивает. – Будем надеяться, папочка поймает один, догадается, что это от нас, и будет знать, что мы его любим. Ну как, сделаем это?
– Да-а-а!
Я вручаю Эварду шарик. Малыш крепко сжимает веревочку.
– Ладно, – говорю я. – Когда я скажу «отпускай», ты должен его отпустить. Раз, два, три, отпускай!
– Отпускай! – кричит Эдвард, разжимая руку.
Воздушный шарик, подхваченный порывом ветра, дрейфует влево, а затем поднимается вверх. Мы молча наблюдаем за ним, затем я выпускаю еще один, а потом еще и еще, пока все восемь не взмывают высоко в небо.
– Папа! – Эди тычет коротеньким пальчиком вверх.
Я с улыбкой сажаю сына на колени, прижимаю к себе:
– Да, дорогой. Там наш папочка.
И вот так мы сидим до тех пор, пока последний шарик не исчезает из виду. Тем временем начинает потихоньку холодать, становится неуютно.
– Ладно, а теперь, пожалуй, пора домой, – говорю я.
