— Не собираешься ли ты сравнивать Борнхютте с Берлином? Перестань дурачиться… Когда-нибудь мы еще поедем в Борнхютте… во время твоего отпуска. Посидим в ресторанчике «У липы», закажем вина… В общем, будем жить для себя.
— А если я с этим не соглашусь?
Ее брови медленно ползут вверх.
— Ну что же… Только учти, я действительно не соглашусь жить на чердаке.
— Ты хочешь сказать, что уже все решила?
— Господи, не надо делать из этого трагедию! Не строй такую злую мину и не говори со мной таким тоном. Мы не Ромео и Джульетта. Я вижу только один выход из создавшегося положения — твой перевод.
— А если я не хочу переводиться? Я солдат и должен делать то, что мне прикажут. Ты это отлично понимаешь.
Улыбка сползает с ее лица. Похоже, Марион не желает более говорить на эту тему. Резким движением она отбрасывает назад волосы:
— В таком случае я исчерпала все доводы. В Борнхютте я не поеду, и ты не должен требовать этого от меня. Я сделала все, что могла, Юрген. Ради тебя отказывалась от выгодных предложений. Я люблю тебя и не хочу потерять, но я люблю и свою профессию и не хочу стать твоей домработницей. Если ты не желаешь…
— Что тогда?
— Тогда… Тогда нужно искать иное решение, чтобы наконец избавиться от тех забот, которые обременяли нас в последние месяцы… Прости, мне пора в редакцию. Если бы я знала, что ты приедешь…
— Увижу ли я тебя снова здесь, в этой комнате?
Марион смеется:
— Ты действительно дурачок! Надо же такое сказать! И уезжаешь ты злой и недовольный…
Юрген глубоко вздыхает:
— Для радости нет оснований.
Она притягивает его голову и целует:
— Вскоре ты снова приедешь сюда, и тогда этот день будет иметь продолжение. Ты ведь приедешь?
— Да…
Марион садится за репортаж. Но через четверть часа после ухода Юргена она заказывает междугороднюю. Ей отвечают, что письмо принято благожелательно, что ее готовы принять для беседы в конце недели, что, видимо, ей предложат заманчивую поездку за рубеж. На все эти вопросы следует дать ответ до конца недели.
Марион соглашается немедленно. Она ничего не хочет отдавать на волю случая. На следующий день заходит к главному редактору, просит его об отпуске, хотя до этого собиралась пойти в отпуск осенью.
Вечером этого же дня она решает поставить Юргена перед свершившимся фактом. Возможно, это заставит его пойти ей навстречу. А если нет? Ах, лучше об этом не думать…
Юрген возвращается в Борнхютте. Настроение у него прескверное. Впервые он думает о том, что очень неудобно жить вдвоем в одной комнате.
Ульрих Кантер сидит за столом и что-то пишет. Юрген здоровается и сразу укладывается спать. Ему хочется забыться, отдохнуть, но Кантер пристает с вопросами:
— Ты к учебным стрельбам подготовился?
— Да.
— Наверняка кто-нибудь из солдат струхнет при метании гранат. И в твоем взводе тоже… Кстати, куда ты собираешься переводиться?
Юрген так и подскакивает на койке:
— Ты уже знаешь? От кого? У кого это язык за зубами не держится? Я просил капитана Ригера о разговоре по личному вопросу, а теперь, похоже, об этом судачит вся рота?
— Мюльхайм проинформировал партийное бюро. А это не только его право, но и обязанность…
Случается, что искра рождает пожар. Так и сейчас: при упоминании о Мюльхайме Юрген взрывается — он бросается к столу и во все горло орет:
— Мюльхайм? А ты знаешь, что он мне заявил? Что я под башмаком у этой особы, раз она не желает переехать сюда! Где он был, когда читались лекции об эмансипации? Мюльхайм… Как ты думаешь, в чем состоят его обязанности? Прежде всего в том, чтобы не осыпать меня несправедливыми упреками, а выслушать и постараться понять. Что-то посоветовать в конце концов в качестве старшего! А что делает он? Он спешит проинформировать партийное бюро о том, чего еще нет!
Наконец и Кантер решается вставить слово:
— Подожди, дорогой… Здесь тебя долго ждали. Ты приехал. И что же? Вначале ты показываешь свой характер, а затем требуешь перевода. Нечего удивляться, что подобному поведению никто не аплодирует.
— Естественно, — в сердцах заявляет Юрген, — начальник всегда прав. Но партийное бюро могло бы меня выслушать, войти в мое положение.
Кантер улыбается:
— Этим я и хотел заняться, но ты мне не даешь и слова сказать. Можно подумать, будто я лезу в твои интимные дела…
Юрген оторопело смотрит на друга, отходит к окну, бросает через плечо:
— Прости, кажется, я перегнул палку…
— Тогда расскажи все откровенно. Уже несколько недель я чувствую, что тебя что-то гнетет.
Юрген не заставляет долго упрашивать себя.
— Такова ситуация, — заключает он и беспомощно разводит руками. — Вот почему в последнее увольнение встреча с Марион ни к чему не привела… Завтра же пойду к Ригеру и попрошу, чтобы он ничего не предпринимал. Пускай все образуется само собой.
— Ригера завтра на месте не будет. Тебе придется говорить с Мюльхаймом.
— Этого еще не хватало!
— Ты ошибаешься на его счет, — возражает Кантер. — Он очень порядочный человек, просто не любит людей, которые не знают, чего хотят. Кстати, вчера заходила Фрайкамп, справлялась о тебе, о репетиции… Оказывается, ты никому ничего не сказал.
Юрген строит недовольную гримасу:
